Часть 23

Для обычных вампиров дезиллюминационные чары Гермионы были непреодолимым барьером, но Клаус был Первородным гибридом. Внутри него спал древний, дикий оборотень, чьи первобытные инстинкты и феноменальный, идеальный нюх были заточены на выслеживание любой добычи. Запах её каштановых кудрей, и едва уловимый, интимный аромат его собственной первородной крови на её губах вели его сквозь душный лондонский туман Французского квартала точнее любого компаса. Он нашёл её всего через десять минут на заброшенной, заросшей плющом кирпичной террасе старого испанского особняка, скрытого в тени столетних дубов. Чары невидимости спали с неё от ментального истощения. Гермиона сидела на холодных каменных ступенях, сжавшись в хрупкий комок и обняв колени руками. Одежда была в крови, а каштановые кудри спутались, по бледным щекам непрерывным, удушающим потоком катились горькие, обжигающие слёзы. Новообращённая волшебница-вампирша рыдала навзрыд. Безумный хмельной огонь окончательно угас, оставив вместо себя лишь леденящую бездну. Усиленные вампиризмом чувства превратили её вековое покаяние и страх перед собственной темнотой в невыносимую пытку. Она плакала от стыда, от бессилия и от того, как сильно её новая изнанка калечила её прошлую человечность. Клаус бесшумно опустился на ступеньку рядом с ней. В его светлых глазах больше не было прежней спеси, азарта или провокации. Безжалостный монстр, запечатавший их тайну в своей памяти, сейчас испытывал к ней глубочайшее, почти благоговейное сострадание. — Прости меня, милая, — тихо, с глухой и удивительно мягкой бархатной хрипотцой в голосе произнёс гибрид, осторожно накрывая её дрожащие плечи своей кожаной курткой. — Моя дурацкая привычка дразнить Элайджу сыграла с нами злую шутку. Я не должен был разжигать его паранойю. Я обещал быть твоей совестью, а вместо этого заставил тебя бежать. Извини. – Нет, Клаус, ты не виноват. Я.... я думала я раньше справлялась с тем что пережила, я спрятала так глубоко свою боль и ужас, что даже и не знала об этом. – Гермиона судорожно, рвано вздохнула, утыкаясь носом в его плечо. –Я рассказывала в скольз о тех страшных годах, помнишь ? — Помню, — Клаус едва заметно кивнул, его рука бережно легла на её спину, согревая сквозь ткань. — Ты говорила о войне. Но твой взгляд тогда… он уходил куда-то в пустоту. Расскажи мне все. — Мой ад начался гораздо раньше, чем все думают, Клаус, — её голос сорвался, превратившись в ломаный, глухой шепот. — Не на финальной битве. И даже не в год наших скитаний по лесам. Всё началось, когда мне было всего двенадцать. Второй курс. Она сжала пальцами ткань его кожаной куртки так сильно, что швы жалобно затрещали. Её новая, вампирская сила сейчас жила собственной жизнью, повинуясь бешеному коктейлю из боли и старых, внезапно оживших страхов. — Эти чертовы обострённые чувства… содрают с меня кожу, Клаус. Всё, что я годами хоронила в себе, заливала логикой и книгами, сейчас хлынуло наружу. Словно шлюзы прорвало. Я… я снова чувствую тот липкий, парализующий ужас. Клаус не перебивал. Он лишь сильнее прижал её к себе, позволяя утыкаться носом в своё плечо, и мерно, успокаивающе поглаживал её по спине, делясь своим монументальным, вековым спокойствием. — В школе завёлся монстр, — Гермиона судорожно сглотнула, перед её глазами, подстёгнутыми вампирской памятью, слишком ярко вспыхнули тёмные коридоры Хогвартса. — Василиск. Огромный змей, чей взгляд убивает на месте. Я выследила его. Я поняла, что он передвигается по трубам, и бежала предупредить ребят. В руке у меня было зеркальце. Маленькое карманное зеркало… Я завернула за угол, подняла его и… Она резко замолчала, её тело затряслось в беззвучном рыдании. Клаус почувствовал, как его плечо намокает от её горячих слёз. — Я увидела эти глаза через отражение, — выдавила она из себя, задыхаясь. — Жёлтые, огромные, полные чистой, первобытной смерти. В ту же секунду моё тело перестало мне подчиняться. Я не умерла только чудом, Клаус! Но я помню… боже, теперь, с этими вампирскими чувствами, я помню каждую деталь! Я помню, как за секунду до полного оцепенения у меня перехватило дыхание. Помню этот дикий, разрывающий грудь страх за Гарри и Рона. Я ведь знала, что оставила их одних, беззащитных. А потом — темнота. Месяцы абсолютной, глухой темноты. Я была заперта в собственном окаменевшем теле. Живой труп. Мыслящий, но недвижимый. Ты представляешь, каково это для двенадцатилетнего ребёнка?! — Тише, милая, тише. Ты здесь, ты со мной, — Клаус оставил мягкий поцелуй на её макушке, и в его голосе, обычно сквозящем опасностью, сейчас была лишь безграничная нежность. — Этот змей мёртв. Твои друзья выжили. Всё позади. — Нет, не позади! — Гермиона отпрянула от него, заглядывая в его светлые глаза. В её карих зрачках плескалось такое отчаяние, перед которым отступила бы любая древняя магия. — Этот страх… он рос с каждым чертовым годом, а моя новая вампирская память теперь заставляет меня переживать каждый приступ паники так, словно я нахожусь там прямо сейчас! Она судорожно глотнула воздух, её ногти до боли впились в ладони. — На пятом курсе этот кошмар стал осязаемым. В школу пришла Амбридж. Нас лишили права защищаться, пока за стенами Хогвартса возрождалось чистейшее зло. Ты представляешь, каково это — задыхаться от паники, видя, как министерские крысы закрывают глаза на грядущую бойню? Я организовала Отрад, я заставляла парней учиться боевой магии, потому что от ужаса за Гарри у меня по ночам останавливалось сердце. Я знала, что Волан-де-Морт охотится за ним. И когда мы оказались в Министерстве, в Отделе тайн… Клаус, в меня попало страшное заклятие Антонина Долохова. Я помню, как замертво рухнула на каменный пол. Помню липкий страх, что это конец, и я больше никогда не смогу прикрыть спину Гарри. Гермиона рвано вздохнула, по её щекам покатились горячие слёзы, но она не останавливалась. Слова лились из неё бурным потоком, освобождая душу от многолетних завалов боли. — А шестой курс? Это был сплошной, непрекращающийся приступ паники. Пожиратели смерти уже проникали в школу. Гарри ходил сам не свой, одержимый Драко Малфоем и принцем-полукровкой. Я видела, как он медленно сходит с ума под этим давлением, и буквально задыхалась от собственного бессилия. Я не могла ему помочь! Мой рациональный, книжный разум просто давал сбой. Я часами сидела в библиотеке, перерывая сотни томов в поисках какой-то защиты для него. Моя жизнь превратилась в судорожное ожидание неминуемой катастрофы. И она случилась — Дамблдор, наш директор, под защитой которого мы были, погиб, и мы остались абсолютно одни. Она замолчала на секунду, её плечи мелко дрожали под кожаной курткой Клауса. Древний гибрид осторожно потянул её на себя, возвращая в свои объятия, но Гермиона лишь сильнее сжала пальцами его плечи, продолжая свой страшный монолог. — А потом начался год скитаний. Год в палатке, в вечном холоде и голоде. Мы бежали, прятались, спали по очереди. Но самым жутким был тот день, когда нас настигли егеря. Клаус, ты не знаешь, что это за твари. Отребье, магические наёмники, дикари… Когда они окружили нас в лесу, мой разум отключился от ужаса. Но не за себя! Господи, только не за себя. Я посмотрела на Гарри и поняла: если они узнают его, всё кончено. Мир рухнет в ту же секунду. Гермиона зажмурилась, и из-под её век брызнули слёзы. Ее вампирский слух сейчас отчетливо воспроизводил треск ломающихся веток и грубый хохот преследователей. — Я среагировала за долю секунды. Направила палочку в лицо Гарри и сотворила Жалящее заклинание. Я собственными руками изуродовала его лицо до неузнаваемости, чтобы они не смогли опознать Мальчика-Который-Выжил. Мы бежали через бурелом, ветки хлестали по лицу, а я на ходу, задыхаясь, бросала через плечо щитовые чары. Мое сердце колотилось в горле. Я молила только об одном: «Пусть они схватят меня, пусть сделают со мной всё, что угодно, пустят на забаву егерям, разорвут — только бы Гарри выжил, только бы они не поняли, кто он». В тот момент я полностью отказалась от своей жизни ради него. Голос Гермионы сорвался на хриплый, надрывный шепот, когда она подошла к самой темной главе своего прошлого. — Но нас всё равно привели в Малфой-мэнор. И там… там маска цивилизованного мира окончательно сорвалась. Беллатриса Лестрейндж. Сумасшедшая, преданная сука Тёмного Лорда. Она сразу вычленила меня из толпы. Бросила на холодный, зеркальный паркет огромного зала. Мужчины… Рон, Гарри — их утащили в подвал, а я осталась одна. Наедине с её безумием. Гермиона судорожно схватила Клауса за руку, увлекая её к своему левому предплечью. Прямо сквозь ткань она заставила его пальцы коснуться места, где под кожей скрывался застарелый шрам. — Она навалилась на меня сверху, Клаус. Я чувствовала её гнилостное дыхание, видела её дикие, расширенные зрачки. И потом она направила палочку мне в грудь. — Гермиона всхлипнула, заново переживая этот фантомный удар. — ты прожил тысячу лет, ты видел самые изощрённые пытки, но ты не знаешь, что такое Круциатус. Это не просто физическая боль. Магия не бьёт по телу, она ломает твой разум. Это пыточное заклятие, у которого нет физического воплощения — оно действует напрямую на нервные окончания. В ту же секунду твоя кровь превращается в кипящую кислоту. Каждая мышца, каждая клетка твоего тела сокращается до такой степени, что сухожилия готовы разорваться. Из твоей груди вырывается нечеловеческий, дикий крик, который ты физически не можешь остановить. Твой мозг буквально плавится от болевого шока. Ты теряешь пространственную ориентацию и умоляешь только об одном — чтобы сердце наконец остановилось. Ты готова просить о смерти, как о величайшем благе.Она подняла на него безумный, расширившийся от ужаса взгляд, и её голос сорвался на отчаянный крик: — Меньше чем за полчаса под этим заклятием люди навсегда теряют рассудок! Родители Невилла, моего друга… их пытали Круциатусом меньше получаса. Они сошли с ума, Клаус! Навсегда! Они превратились в живые овощи, они не узнают собственного сына и до сих пор живут в магической лечебнице, собирая фантики от конфет! Меньше получаса! А Беллатриса… она держала меня под Круцио целый час! Час чистейшего, непрекращающегося ада! Гермиона зажмурилась, хватаясь руками за голову, словно пыталась удержать разлетающийся на куски разум. — Видимо человеком я заблокировала это. Моя психика вытеснила этот час, оставив лишь смутное воспоминание о боли, чтобы я просто могла жить и дышать дальше. Но сейчас… этот чёртов разум вампира! Мой новый мозг вспомнил всё до единой секунды! Я чувствую каждый удар сердца в ту минуту, каждую вспышку боли, каждый её безумный смех. Этот час теперь крутится в моей голове на повторе, и я чувствую, как сгораю заживо!. — Она взяла проклятый кинжал, — прошептала Гермиона, и её голос превратился в безжизненный шелест. — Медленно, дюйм за дюймом, она вырезала это клеймо на моей плоти. Я помню скрежет лезвия. Помню, как моя кровь заливала дорогой паркет Малфоев. Беллатриса смеялась мне в лицо, требуя сказать, что мы ещё взяли из её сейфа. А я лежала, распластанная, уничтоженная, и сквозь эту адскую агонию смотрела на потолок. И знаешь, о чём я думала? Я думала, успел ли Гарри придумать план. Я боялась, что мой крик сломает его там, в подвале, и он совершит глупость. Самое страшное — это не нож и не заклятие. Самое страшное — это абсолютное, чёрное бессилие, когда ты лежишь в луже собственной крови, а твой мир рушится на куски, и ты ни на что не можешь повлиять. Гермиона обессиленно замолчала. Её голова безвольно опустилась на грудь Клауса, дыхание стало частым и рваным, а пальцы медленно разжались, отпуская его куртку. Вся её вампирская сущность, разбереженная воспоминаниями, теперь глухо рокотала внутри, пытаясь переварить этот колоссальный объем боли, который человеческая девочка так долго и бережно прятала от самой себя. Клаус сидел неподвижно, словно каменное изваяние. Его светлые глаза потемнели, превратившись в два озера чистой, концентрированной ярости. Древний гибрид, за плечами которого была тысяча лет жестоких войн, пыток и казней, впервые в жизни испытывал такое сложное, удушающее чувство. Это была смесь благоговейного преклонения перед стойкостью этой хрупкой ведьмы и дикого, первобытного желания уничтожить всё, что когда-либо посмело её напугать. Его пальцы бережно, почти невесомо очертили контур уродливого шрама на её предплечье. Его вампирская кровь внутри него закипала от ярости при мысли о том, что какая-то смертная тварь посмела резать эту девушку. — Она мертва, Гермиона? — тихо, с опасной, леденящей душу бархатной хрипотцой спросил Клаус, прижимая её к себе так крепко, словно пытался закрыть своим телом от всего её прошлого. — Да… Молли Уизли убила её в финальной битве, — едва слышно выдохнула она. — Жаль, — Клаус оставил тяжелый, собственнический поцелуй на её макушке, и в его голосе прорезались истинно волчьи, беспощадные нотки. — Клянусь тебе, если бы она была жива, я бы вырвал её гребаную душу и заставил переживать каждый твой вздох на том полу целую вечность. Он аккуратно опустил рукав её кофты, скрывая шрам, и заставил Гермиону поднять голову, чтобы она посмотрела прямо на него. В его взгляде больше не было спеси — только абсолютная, непреклонная верность. — Послушай меня, милая. Посмотри на меня, — твердо произнес он, бережно стирая дорожки слез с её щек своими ладонями. — Твоё бессилие закончилось в тот момент, когда ты выпила нашу кровь. Больше никто и никогда не заставит тебя чувствовать себя беззащитной девчонкой на холодном полу. Ты выжила там, где сломались бы сильнейшие вампиры моей родословной. Ты несла на себе чужую войну, а теперь ты свободна. Твои шрамы — это не слабость, Гермиона. Это твоя сила. И если хоть одна тень из твоего прошлого посмеет коснуться тебя снова… я сожгу этот мир до основания. Я никому не позволю тронуть мою Гермиону. Последние слова сорвались с его губ неосознанно, ведомые первобытным инстинктом собственника и защитника, который проснулся в нем под воздействием её боли. «Мою Гермиону». Клаус осекся. Воздух между ними словно заледенел, а его янтарный волчий взгляд мгновенно потух, сменившись секундной вспышкой искреннего, глубокого испуга. Древний гибрид, который не боялся ни богов, ни чертей, вдруг почувствовал, как внутри все сжалось от внезапного осознания собственных мыслей. Мою. В его голове набатом забилась одна-единственная мысль, отрезвляющая и отрезвляюще жестокая: она не его. Она — женщина Элайджи. С самого начала, с того самого момента, как их судьбы переплелись, она принадлежала его старшему брату. Элайджа любил её той самой чистой, жертвенной и благородной любовью, на которую сам Клаус никогда не считал себя способным. Нарушить этот запрет, занять в мыслях место того, ради кого Элайджа пошел бы против всего света — означало объявить брату войну. Уничтожить последние крохи доверия, которые они по крупицам собирали эту тысячу лет. Клаус испугался не гнева брата. Он испугался самого себя, своих зародившихся чувств и той слепой, эгоистичной ярости, которая едва не заставила его переступить черту в мыслях. Его пальцы, только что так нежно державшие её за лицо, едва заметно дрогнули, но он заставил себя не отпрянуть резко, чтобы не напугать её еще сильнее. Он поспешно опустил руки, пряча их в карманы куртки, и отвел взгляд в сторону, маскируя минутную слабость за привычной маской напускного спокойствия. Ему потребовалось сделать глубокий вдох, чтобы вернуть голосу прежнюю ровную, дружескую тональность, лишенную всякого интимного подтекста. — Я буду твоей опорой, Гермиона, — тихо, стараясь говорить максимально сдержанно, добавил он, возвращая дистанцию между ними. — Твоим щитом, твоим другом… тем, кем ты сама захочешь меня видеть. Тебе больше никогда не придётся заталкивать свою боль в глухие углы памяти. — Я понимаю, Клаус… боже, я всё это понимаю, я благодарна тебе, — Гермиона судорожно закивала, утыкаясь лбом в его плечо, словно пытаясь спрятаться от картинок, которые её собственный обострившийся вампирский разум продолжал прокручивать перед глазами. — Я большую часть своей жизни подавляла всё это. Заталкивала так глубоко, что сама верила, будто мне не больно. Будто я со всем справляюсь. Она сделала рваный, прерывистый вдох, и её пальцы снова судорожно сжали кожу его куртки. Я чувствую себя сломанной и грязной. — Нас учили быть солдатами, но я была просто девочкой, на которую свалилась ответственность за спасение мира. И я нашла свой способ выжить — я пряталась за книгами. За формулами, за древними рунами, за логикой и за своим стойким, холодным разумом. Каждый раз, когда мне хотелось кричать от ужаса, я просто шла в библиотеку и заучивала новый параграф. Я думала, что если буду знать достаточно, если выстрою в голове идеальную, непробиваемую стену из фактов, то монстры прошлого не смогут меня достать. Я запечатала весь этот ад внутри себя. А сейчас… сейчас взорвались все мои ментальные щиты. Всё, что я хоронила годами, хлынуло наружу. И я просто схожу с ума от этих воспоминаний, Клаус! Я тону в них, и мой разум больше меня не слушается! Клаус чувствовал, как её бьёт крупная, непрекращающаяся дрожь, и его сердце, обычно холодное и безжалостное, сжималось от этого зрелища. Он молча перебирал её пушистые волосы, давая ей выговориться, понимая, что этот ментальный нарыв должен быть вскрыт до конца. — И Гарри… — Гермиона всхлипла, её голос задрожал от новой волны накатившей боли. — Все думали, что я опекаю его, потому что я зануда. Понимаешь? Но я… я ведь знала, я слишком рано поняла то, во что остальные боялись поверить. Гарри был связан с этим монстром. С Волан-де-Мортом. Напрямую. Его шрам, его видения, его мысли… они были единым целым. И я жила с четким, осознанным знанием: если Гарри умрет — наступит конец для всех. Вообще для всех. Не будет никакого завтра, не будет спасенных, не будет будущего. Она подняла на Клауса свои огромные, полные слез и вампирского голода глаза, в которых сейчас горело чистейшее, обнаженное безумие пережитого прошлого. — Ты можешь себе представить этот груз на плечах подростка? Каждый день смотреть на своего лучшего друга и знать, что в его теле тикает бомба замедленного действия. Знать, что его смерть — это финал всего нашего мира. Я не имела права на слабость, не имела права на слезы или панику, потому что если бы сломалась я — некому было бы собирать осколки. И я заперла свой страх на тысячу замков. А теперь эти замки сорваны. И я не знаю, как остановить этот поток, Клаус… Я просто не знаю, как мне теперь с этим жить, как смотреть в глаза Элайджи, который видит во мне идеальную версию Гермионы Грейнджер. — Ты говорил, Никлаус, что шрамы на душе — это признак правителя, — её голос опустился до леденящего, звенящего шёпота. — Ты восхищался моей безжалостностью к врагам. Но ты не знаешь, что самое страшное оружие на войне, я применила не против Пожирателей смерти. Гермиона судорожно вздохнула — Обещай сохранить это между нами. Я применила его против тех, кого любила больше жизни. Против собственных родителей. Клаус Майклсон, веками строивший свои интриги на семейных связях и преданности крови, едва заметно нахмурился, вслушиваясь в её слова. — Перед тем как уйти в бега, я знала, что темные маги придут в дом моих родителей, чтобы выпытать у них, где я, — Гермиона судорожно вздохнула, её пальцы до белизны в суставах впились в ткань его куртки. — Они были обычными маглами. Беззащитными перед пыточным проклятиями. Они умерли бы в страшных муках за считанные минуты. И тогда я приняла решение. Я пришла к ним в гостиную, когда они пили чай. Я достала палочку, направила её на маму и папу и стерла им память. — Я стёрла им память! — слёзы наконец хлынули из её глаз, обжигая щёки. — Навсегда. Полностью. Я выжгла из их сознания само существование дочери. Я стёрла их имена, их прошлое, их любовь ко мне. Я заставила их поверить, что они совершенно другие люди, у которых никогда не было детей, и у которых есть заветная мечта — уехать жить в Австралию. Я стояла в дверях своего родного дома и смотрела, как они собирают чемоданы, улыбаются и обсуждают планы на новую жизнь, в которой меня никогда не существовало. Они уехали. И они никогда не вспомнят обо мне. Даже если я встану перед ними — они увидят лишь незнакомку. Я добровольно сделала себя сиротой при живых родителях, чтобы спасти им жизнь. Клаус молчал, впитывая каждое её ломаное слово, каждую слезу, сгорающую на её неестественно горячей, заново перерождённой вампирской коже. В его вековых глазах, видевших гибель империй и закат целых эпох, отразилась глубокая, глухая боль. — Я знаю, милая. Я слишком хорошо тебя понимаю, — тихо, с надрывной бархатной хрипотцой произнёс гибрид, прижимая её к себе с такой бережностью, словно она была сделана из тончайшего стекла. Он откинул голову назад, устремив пустой взгляд в тёмное небо над их головами, и тяжело вздохнул. На секунду его лицо ожесточилось, а затем смягчилось, обнажая то, что он скрывал от всего мира тысячу лет. — Хочешь знать правду? Я никогда и никому не говорил этого. Ни единой живой или мёртвой душе за все мои века. Он сделал короткую паузу, словно решаясь переступить через собственную монументальную гордость. — Я всю свою жизнь боялся отца. Одного-единственного человека. Всю свою бесконечную, проклятую жизнь, — его пальцы, покоившиеся на её плече, судорожно сжались. — Майкл... он был моим личным василиском. Моим Круциатусом. Каждая встреча с ним, каждый его взгляд, полный презрения и жажды моей крови, выжигали меня изнутри. С самого детства я засыпал и просыпался с этим сковывающим, липким ужасом, который ты сейчас чувствуешь. Клаус горько, едва слышно усмехнулся, утыкаясь подбородком в её пушистые волосы. — Но самое паршивое, Гермиона, знаешь что? Я делал всё, что было в моих силах. Я строил крепости, собирал армии, обращал гибридов, плел интриги и ломал хребты врагам. Я выжигал города только ради того, чтобы уберечь свою семью от той угрозы, которую они в своём глупом, слепом высокомерии даже не желали замечать. И никто, слышишь меня? Никто из них никогда этого не ценил. В его голосе на мгновение звякнули опасные, стальные нотки застарелой обиды, но он тут же подавил их, возвращаясь к мягкому, интимному шёпоту. — Мои братья и сестра... они ненавидели меня за мою жестокость. Они клеймили меня монстром, параноиком, деспотом. Они не понимали, какая бездна дышит нам в спину в лице Майкла. Пока я планировал шаги на век вперёд, чтобы просто сохранить им жизни, они баловались, как глупые, неразумные дети. Они устраивали свои маленькие драмы, влюблялись, предавали меня и играли в благородство. Даже Элайджа... с его чёртовой честью, идеальными костюмами и вечными нравоучениями. Он судил меня с высоты своего мнимого великодушия, совершенно не осознавая, что его хвалёное благородство сгнило бы в первой же канаве, если бы моя «паранойя» и мои грязные руки не прикрывали его идеальную спину. Он заставил Гермиону немного отстраниться и взял её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть прямо в его потемневшие от нахлынувших чувств глаза. — Ты пряталась за книгами и стойким разумом, чтобы спасти Поттера и ваш мир, зная, что его смерть — это конец для всех. А я прятался за маской безжалостного тирана и тишиной сорванных голосов, чтобы спасти тех, кто проклинал моё имя. Мы оба заперли свой страх в самые тёмные подвалы своей души. Мы оба содрали с себя кожу ради других. Но теперь всё изменилось. Твои ментальные щиты разрушены, твоя человечность калечит тебя из-за новой изнанки, но тебе больше не нужно выстраивать стены из фактов в одиночку, я всегда выслушаю и поддержу. — Пойдём домой? — мягко спросил Клаус, уже полностью взяв свои эмоции под контроль. — Да, — едва слышно выдохнула Гермиона, окончательно отпусная напряжение, которое сковывало её тело с самой секунды обращения. — Пойдём.