Глава 6. Пельменная магия

Гермиона Грейнджер проснулась в воскресенье с ощущением, что мир перевернулся. Нет, не в буквальном смысле — изба деда Фрола стояла на месте, печка дышала теплом, радиоприёмник исправно транслировал очередную песню про разлуку и встречу. И всё же что-то фундаментально изменилось. Требовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что именно. Она лежала не на своей лавке. Точнее, лавка была та же, но она лежала на ней не одна. Рядом, привалившись плечом к её плечу и всё ещё обнимая её одной рукой — собственнически, даже во сне, — спал Драко Малфой. Его лицо, разгладившееся и безмятежное, было совсем близко: она могла разглядеть светлые ресницы и маленький шрам над бровью, которого раньше не замечала. Его дыхание было ровным и тёплым, и от него пахло блинами, дымом вчерашнего костра и чем-то ещё — тем самым, что Гермиона мысленно определила как «запах Драко Малфоя, когда он не пользуется своими дурацкими серебряными флаконами».       — Доброе утро, — прошептала она, не уверенная, проснулся он или нет.       — Ммм, — отозвался он, не открывая глаз. — Если это сон, не буди меня.       — Это не сон.       — Жаль. — Он наконец разлепил веки и посмотрел на неё — мутным, ещё сонным взглядом, в котором постепенно проступало осознание. — О, Мерлин. Это не сон.       — Ты уже говорил.       — Я думал, это был сон! — Драко резко сел, и его рука, всё ещё лежавшая на её плече, дёрнулась, словно он не знал, убрать её или оставить. — Вчера... это... всё, что было...       — Ты бросился спасать меня от масленичного чучела, — спокойно сказала Гермиона, тоже садясь и поправляя волосы. — Выставил себя идиотом перед всей деревней. Поцеловал меня. Потом мы сидели у печки, и ты назвал меня Гермионой. Я ничего не упустила? Драко моргнул.       — Я назвал вас Гермионой?       — Да. И перешёл на «ты». — Она позволила себе лёгкую улыбку. — Это был очень насыщенный вечер.       — Я... — он осёкся, потом вдруг усмехнулся — кривовато, но искренне. — Знаешь, Грейнджер... Гермиона. Я хотел сказать «я жалею», но это было бы неправдой. Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.       — Раньше? — она изогнула бровь. — Малфой, мы знакомы пятнадцать лет. Из них тринадцать ты меня ненавидел.       — Я не ненавидел, — возразил он и, заметив её скептический взгляд, поправился: — Ладно. Возможно, ненавидел. Но это была... сложная ненависть. С нюансами.       — Нюансами? — Гермиона фыркнула. — Ты назвал меня грязнокровкой на втором курсе!       — Я был идиотом на втором курсе, — признал Драко, и в его голосе мелькнула та самая, редкая, настоящая интонация, которую она уже научилась распознавать. — Я был идиотом ещё долго после этого. Возможно, я и сейчас идиот. Но я пытаюсь... — он запнулся, подбирая слово. — Исправиться. Если ты позволишь. Гермиона посмотрела на него — на взлохмаченные волосы, на сбившийся ворот рубашки, на серьёзные, без привычной насмешки, глаза, — и почувствовала, как внутри разливается тепло.       — Я подумаю, — сказала она. — Но для начала — вставай. Сегодня Прощёное воскресенье, и нам нужно лепить пельмени.       — Опять? — простонал Драко, но в его голосе не было настоящего протеста. — Тот, который я слепил в прошлый раз, взорвался и обляпал меня фаршем.       — Значит, сегодня ты слепишь такой, который не взорвётся. Идём.

***

Дед Фрол вернулся рано утром — вошёл в избу, отряхивая снег с тулупа, и первым делом оглядел гостей. Гермиона, сидевшая за столом с блокнотом, и Драко, возившийся у печки с кочергой (он пытался разжечь её без палочки и, кажется, даже делал успехи), оба замерли под его взглядом.       — Ну-ну, — сказал дед Фрол, и в его глазах заплясали смешинки. — Вижу, без меня не скучали.       — Мы провели ряд полевых наблюдений, — быстро сказала Гермиона, чувствуя, что краснеет. — И пришли к предварительным выводам относительно природы местной магии.       — Предварительным, — повторил дед Фрол и хмыкнул. — А что ж ты тогда не пишешь, дочка? Гермиона посмотрела на свой блокнот. Он был открыт на чистой странице — она просидела над ним полчаса и не написала ни строчки.       — Я... — она запнулась. — Я не могу сформулировать.       — А ты и не формулируй, — дед Фрол снял тулуп и прошёл к столу. — Ты сердцем чувствуй. Магия-то, о которой вы спрашивали, — она не в голове. Она вот тут, — он постучал пальцем по груди, — и вот тут, — он кивнул на стол, где уже стояла миска с мукой. — Давай, покажу. Сегодня воскресенье Прощёное, в такой день пельмени особые получаются. С прощением.       — С прощением? — переспросил Драко, откладывая кочергу.       — Ну да. Ты в пельмень-то не только начинку клади. Ты положи туда всё, что на душе. Обиды, что держишь. Слова, что не сказал. А потом залепи. И когда съешь — оно и отпустит. Гермиона и Драко переглянулись. Обоим было что прощать — и друг другу, и себе.       — С чего начинать? — спросила Гермиона.       — С муки, — усмехнулся дед Фрол. — Замешивай.

***

Они лепили пельмени вместе. Это была та же самая изба, тот же самый стол, та же самая доска и скалка. Но теперь всё было иначе. Не было напряжения — того самого, с которым Драко в прошлый раз мял тесто, вкладывая в него раздражение и досаду. Не было торопливости — той, с которой Гермиона раньше записывала формулы. Было только двое людей, стоящих плечом к плечу, и мука, которая пачкала пальцы, и шансон, который сегодня звучал почему-то не раздражающе, а почти уютно.       — Знаешь, — сказал Драко, раскатывая тесто (у него получалось всё лучше, хотя он по-прежнему держал скалку как артефакт неизвестного назначения), — я думал, что магия — это заклинания. Формулы. Пассы. А тут... это просто еда.       — Не просто еда, — возразила Гермиона, выкладывая начинку. — Это... алхимия. Трансформация. Ты берёшь муку, мясо, специи — и превращаешь их в нечто большее.       — Во что?       — В прощение, — сказала она и посмотрела на него. — Ты можешь простить меня? За всё, что было в школе. За то, что я не дала тебе шанса раньше. За то, что считала тебя просто снобом и трусом. Драко перестал раскатывать тесто.       — Гермиона, — сказал он тихо, — это я должен просить прощения. За то, что был снобом. За то, что был трусом. За то, что назвал тебя... тем словом. За всё.       — Я прощаю, — сказала она. — А ты?       — Я тоже прощаю, — ответил он и вдруг усмехнулся. — Хотя прощать тебе особенно нечего. Ты всегда была права.       — Это неправда.       — Правда. Я ненавидел тебя именно за это. — Он взял кружочек теста и начал аккуратно, почти нежно, выкладывать на него начинку. — Ты была права во всём. В учёбе, в друзьях, в войне. И это бесило. Потому что я знал, что я не прав, но признать это... было выше моих сил.       — А теперь?       — А теперь, — он защипнул край и протянул ей пельмень, — я признаю. Ты была права. А я был дураком. Гермиона приняла пельмень из его рук. Он был чуть кривоват, но держался крепко. И от него — она чувствовала — исходило то самое тепло, которое она ощутила в прошлый раз от своего собственного пельменя.       — Давай вместе, — сказала она. — Подержи. Она накрыла его руки своими, и они вместе долепили пельмень. Её пальцы поверх его пальцев. Его дыхание рядом с её виском. Тепло, которое шло от рук, было почти невыносимым — не физическим, а каким-то другим, тем самым, о котором всё время твердил дед Фрол. Тепло души. Пельмень засветился. На этот раз свечение было сильным, золотистым, почти солнечным. Он лежал на ладони Гермионы, и от него расходились лучики света — словно кто-то упаковал кусочек утренней зари в тонкое тесто.       — Вот, — раздался голос деда Фрола. Он стоял у печки и улыбался в бороду. — Теперь поняли. Когда вдвоём да с душой — это и есть та самая магия. Не заклинание. А двое. И пельмень. Гермиона посмотрела на светящийся пельмень у себя на ладони. Потом на Драко. Потом снова на пельмень.       — Я не могу это записать, — прошептала она. — Не существует формулы. Нет заклинания. Нет рун. Это... это просто...       — Любовь? — подсказал Драко, и в его голосе не было сарказма.       — Я хотела сказать «совместное магическое волеизъявление, катализированное эмоциональной синхронизацией», — сказала Гермиона. — Но... да. Пожалуй, твой термин точнее.       — Я знал, что когда-нибудь ты это скажешь. — Драко улыбнулся — той самой, настоящей улыбкой, без масок. — Я ждал этого пятнадцать лет.       — Ты невыносим.       — Я в курсе.       — Мой невыносимый.       — Это звучит почти как предложение, Грейнджер.       — Возможно, это оно и есть. — Она сама не ожидала от себя этих слов, но они вырвались — и ей было всё равно. Драко открыл рот, закрыл, и его щёки предательски порозовели. Он уже собирался что-то ответить — что-то, вероятно, такое же невозможное, — когда их прервали. Дверь избы скрипнула. На пороге стоял Банник. Он выглядел не так, как обычно: без веника, без воинственного шипения, без облака пара. Просто маленькое, лохматое существо, которое стояло, переминаясь с ноги на ногу, и смотрело на светящийся пельмень с выражением, которое можно было назвать только одним словом — надежда.       — Хозяин, — сказала Гермиона, быстро приходя в себя. — Мы не ждали тебя в избе. Что-то случилось? Банник потупился. Потом, словно решившись, прошипел — но уже без прежней злобы:       — Спина. Триста лет болит. Никак не пройдёт. А этот пельмень... он светится, как живой. Может... — он запнулся. — Может, поможет? Гермиона переглянулась с Драко. Тот кивнул — почти без колебаний.       — Это наш последний пельмень, — сказала она Баннику. — Но мы можем слепить ещё. Возьми. Она осторожно опустила светящийся пельмень на ладонь Банника. Тот принял его, как величайшую драгоценность — бережно, двумя лапами, — и поднёс ко рту. И съел. В избе повисла тишина. Даже шансон, казалось, сделал паузу. Банник застыл с закрытыми глазами, и его тело начало меняться. Шерсть, ещё недавно серая и свалявшаяся, посветлела, словно её вымыли в родниковой воде. Спина, которую он всегда горбил, распрямилась — медленно, со слышным хрустом позвонков, — и он выпрямился в полный рост, который оказался неожиданно высоким для такого маленького существа.       — Ох, — выдохнул Банник и открыл глаза. — Ох ты ж... Он сделал шаг. Другой. Потом повернулся, покрутился на месте — и вдруг рассмеялся. Его смех был похож на шипение закипающего самовара — тонкий, переливчатый, совершенно неожиданный для духа, который триста лет только ворчал и ругался.       — Не болит! — воскликнул он. — Не болит, умница-разумница! И ты, — он ткнул пальцем в Драко, — бледный хлыщ! Не болит!       — Эй, — начал было Драко, но осёкся, потому что Банник вдруг поклонился — низко, в пояс, как кланяются только самым уважаемым людям.       — Благодарствую, — сказал он, и в его голосе, возможно впервые за три века, не было ни шипения, ни злобы. — Пар костей не ломит теперь. Спасибо вам, англичане. Не ожидал.       — Мы тоже не ожидали, — честно призналась Гермиона. — Но мы рады, что помогло. Банник выпрямился и, порывшись в своей шерсти, извлёк оттуда маленький берёзовый веничек — крошечный, почти игрушечный, перевязанный красной ниткой.       — Держи, — он протянул его Гермионе. — Оберег. От всех хворей и от злых духов. В бане повесите — никто не тронет. И... — он замялся, потом добавил, глядя на них обоих: — Приезжайте ещё. Баню истоплю. Без химии.       — Обязательно, — сказала Гермиона, принимая подарок. — Спасибо, хозяин. Банник ещё раз кивнул — и исчез, растворившись в воздухе с лёгким хлопком. Только запах берёзового веника остался в избе, смешиваясь с ароматом муки и пельменей.       — Он назвал меня «бледный хлыщ», — сказал Драко после паузы.       — Это прогресс, — заметила Гермиона. — В прошлый раз ты был «бледный хлыщ с химией». Теперь просто «бледный хлыщ».       — Я польщён, — фыркнул Драко. — Правда. Это лучшее, что обо мне говорили сибирские духи. Дед Фрол, всё это время сидевший у печки и молча наблюдавший за происходящим, крякнул и поднялся.       — Ну вот, — сказал он. — Теперь вы поняли. Пельмень — он не просто еда. Он — душа. И ежели душа правильная, так и магия правильная. А документы ваши... — он махнул рукой. — Документы мёртвые. А это, — он кивнул на стол, где лежала горстка муки, — живое.       — Я всё равно напишу отчёт, — сказала Гермиона, но улыбнулась. — Просто... он будет немного другим.       — Пиши, дочка, — разрешил дед Фрол. — Только сердцем пиши, не головой.

***

Вечером они собрались уезжать. Портал должен был открыться на следующее утро — и Гермиона, проверив настройки, подтвердила, что он работает. Командировка подходила к концу. Чемоданы были собраны — её походный рюкзак и его саквояж из драконьей кожи, теперь уже без серебряных флаконов. Валенок, тот самый, стоял у двери, и Гермиона, поколебавшись, убрала его в рюкзак. Драко, заметив это, ничего не сказал — только улыбнулся уголком губ. Агафья пришла прощаться первой. Она ввалилась в избу с шумом и грохотом, неся в руках узелок с блинами и банку мёда.       — На дорожку, — объявила она. — Чтоб не замёрзли в своём Лондоне. Там у вас, поди, туманы да сырость.       — Спасибо, — сказала Гермиона, принимая дары. — За всё.       — Не за что, девонька. — Агафья вдруг обняла её — крепко, по-медвежьи, — и шепнула на ухо: — Береги его. Он дурак, но твой дурак. Валенок-то не соврал.       — Я знаю, — так же шёпотом ответила Гермиона. — Спасибо. Агафья отстранилась, хитро подмигнула Драко и ушла, оставив после себя запах мёда и весеннего ветра. Потом пришёл Банник — уже без поклонов, но с явным расположением. Он вручил Драко новый берёзовый веник — побольше, чем оберег, — и строго наказал:       — В баню с ним ходи. Без химии. И спину береги.       — Я... спасибо, — выдавил Драко, принимая веник с таким выражением, будто ему вручили мантию кавалера ордена Мерлина. — Я буду.       — То-то, — буркнул Банник и исчез. Дед Фрол вышел на крыльцо проводить их. Вечерело. Над деревней висел тонкий серп луны, и снег искрился в её свете, словно кто-то рассыпал по сугробам алмазную крошку.       — Ну, учёные головы, — сказал дед Фрол, — бывайте. Приезжайте ещё. На Купалу, что ль. Там другая магия, но тоже душой. Справитесь.       — Обязательно, — сказала Гермиона. — Спасибо вам, Фрол Потапович. За всё.       — Не меня благодари, дочка. — Он кивнул на Драко. — Его благодари. И себя. И пельмени. А я что? Я так, проводник. — Он помолчал и добавил, глядя на Драко: — А ты, малец, береги её. Она хоть и с головой, а сердце у неё горячее. Таким сердцем пельмени лепить — чистая магия.       — Я знаю, — тихо сказал Драко. — Я буду. Они постояли ещё немного на крыльце, глядя на засыпающую деревню. Из чьего-то окна всё ещё лился шансон — тихий, почти колыбельный. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети. И во всём этом — в снеге, в луне, в музыке, в запахе дыма и блинов, — была такая простая, такая настоящая жизнь, что у Гермионы защемило сердце.       — Завтра портал, — сказала она, не оборачиваясь. — Драко... я не хочу уезжать. Он взял её за руку — просто взял и сжал пальцы.       — Я тоже, — сказал он. — Но мы вернёмся. На Купалу. Я уже согласился.       — Ты согласился на Купалу? — она повернулась к нему, не веря ушам. — Ты? Драко Малфой? Который ненавидит русскую магию, шансон и валенки?       — Я не ненавижу валенки, — возразил он. — Один конкретный валенок я даже почти люблю. И шансон... — он замялся. — Скажем так, я к нему привык. Он... душу греет. Гермиона рассмеялась и прижалась к его плечу.       — Это цитата деда Фрола, — сказала она.       — Я знаю. Я учусь. Они стояли на крыльце, держась за руки, и смотрели на луну. А из избы доносился хриплый голос, поющий о том, что «всё пройдёт — и печаль, и радость, а любовь останется». И Гермиона Грейнджер, которая пятнадцать лет верила только в книги, формулы и доказательства, вдруг поняла, что есть вещи, в которые не нужно верить. Их нужно просто чувствовать. Она чувствовала. И этого было достаточно.

***

Позже, когда они уже лежали на своих лавках — всё ещё на разных, хотя расстояние между ними сократилось до минимума, — Драко вдруг сказал в темноту:       — Гермиона.       — М?       — Я рад, что поехал в эту командировку.       — Даже несмотря на Банника?       — Даже несмотря на Банника.       — И на шансон?       — Шансон... — он помолчал. — Шансон я, возможно, буду даже скучать. Чуть-чуть. Самую малость. Она улыбнулась в темноте.       — Спокойной ночи, Драко.       — Спокойной ночи, Гермиона. И в избе деда Фрола, под аккомпанемент тихого шансона, они заснули — впервые за всю неделю без тревоги, без сомнений, без «демаркационной линии». Потому что завтра был понедельник, и портал, и возвращение в Лондон. Но это было завтра. А сегодня была магия. Настоящая. Пельменная.