Еще один день

Пробуждение было мягким. Гермиона открыла глаза не сразу, сначала лежала, чувствуя, как утренний свет греет веки. Тело было лёгким, отдохнувшим, и мысль пришла сама собой: сегодня воскресенье. Сегодня Дамблдор вернётся в замок. Сегодня она расскажет ему всё — про будущее, про петлю, про шкаф. Он поймёт. Она повернулась на бок. Лаванда спала на соседней кровати, поджав ноги к животу и безмятежно приоткрыв рот. Одеяло сползло на пол, светлые волосы разметались по подушке. Гермиона задержала на ней взгляд, и в груди на секунду стало тесно — смутное ощущение забытого важного дела, которое тут же отпустило. Она отвернулась, сунула ноги в тапочки, накинула мантию. В гостиной было тихо. Невилл сидел у окна, сгорбившись над горшком с чахлым растением. Сухая земля сыпалась на каменный пол с тихим, ритмичным шорохом. Он обернулся, улыбнулся ей, чуть растерянно, как всегда. — Доброе утро, Гермиона. Я всё уберу, обещаю. — Доброе утро, — отозвалась она, подходя к столику у входа. Газета лежала на том же месте, пахла свежей краской. «Ежедневный пророк». Она взяла её машинально, развернула. «22 июня 1997 года». Суббота. Она прочитала дату. Перечитала. Запах типографской краски стал резким, неприятным. Пальцы сжали края газеты, оставляя влажные следы на бумаге. Вчера было двадцать второе. Она помнила каждую книгу, которую просмотрела в библиотеке, каждый шаг по коридору, лицо Драко Малфоя у окна. Она легла спать, зная, что завтра воскресенье. Что завтра Дамблдор вернётся. Может, это вчерашний номер. Просто не убрали. Она отложила газету и взяла следующую. Та же дата. В висках застучало. Она пролистнула до колонки с курсом галлеона — цифры были те же, что она помнила со вчера. Реклама мётел на последней полосе та же. Перед ней лежали две одинаковые субботы, и в ушах нарастал ровный, далёкий звон. — Невилл, — позвала она. — Это вчерашняя газета? — Нет, сегодня утром совы принесли. А что? Что-то с заголовком? — Нет… ничего. Она опустила обе газеты на столик медленно, очень аккуратно, совместив края. Подошла к окну и долго стояла, глядя на серое небо, пока дыхание не выровнялось. Сердце забилось слишком часто, мешая дышать, но мысли оставались ясными. Нет. Этого не может быть. Она ошиблась. Сейчас она пересчитает факты, найдёт нестыковку, и всё встанет на свои места. В этот момент дверь спальни мальчиков распахнулась. Гарри вышел первым, привычным жестом поправляя очки. Рон следом, потягиваясь и почёсывая живот. — Пойдёмте на завтрак, — сказал Рон, широко зевая. — Слушайте, вчерашний матч «Пушек Педдл» — это был полный позор, они летали, точно у них вместо мётел садовые грабли… Гермиона замерла. Те же слова. Та же интонация. Тот же жест, он почесал живот тем же движением, что и вчера. — Гермиона? — Гарри нахмурился. — Ты чего? Ты бледная, как привидение. — Какое сегодня число? — спросила она. — Двадцать второе июня, — осторожно ответил Гарри. — Суббота. — Ты перезанималась? Перед ней стояли Гарри и Рон, и в ушах всё ещё звенело. Внутри всё сжалось, но лицо оставалось неподвижным. Она пересчитала про себя: дата прежняя, память — только у неё, завтра — не наступило. Три факта. Никакой нестыковки. Она выдохнула и заставила плечи опуститься. Не сейчас. Сейчас — говорить и идти. — Всё хорошо, — сказала она. — Просто дурной сон. Идите завтракать. Я догоню. Они ушли, перешёптываясь. Рон ещё раз обернулся в дверях, но Гарри потянул его за рукав. Гермиона опустилась на скамью у стены. Газеты лежали на столике рядом, раскрытые на одной и той же дате. Суббота. Снова. Она заставила себя подняться и пошла к кабинету Дамблдора, не потому что верила, а потому что не пойти не могла. Горгулья стояла неподвижно. Макгонагалл — с той же кипой пергаментов, с той же усталостью в глазах. — Директора нет, мисс Грейнджер. Он уехал по делам Ордена. Вернётся завтра. — Завтра, — повторила Гермиона. — Спасибо, профессор. Завтра не будет. Теперь она знала это наверняка. Оставалось лишь прожить этот день до конца и дождаться, пока знание станет правдой. Она не знала, сколько продлится этот кошмар. Может, день. Может, два. Может, она просто не выспалась и завтра всё вернётся на круги своя. Она заставила себя прожить этот день до конца и легла спать с мыслью: завтра всё закончится. Где-то на грани сна и яви мелькнуло воспоминание о вчерашнем дне, таком же, как этот. Она отогнала его. Нет. Сегодня точно воскресенье. Наутро она открыла глаза. Свет грел веки. Тело было лёгким, отдохнувшим. Лаванда спала на соседней кровати. Невилл сидел у окна, и сухая земля сыпалась на каменный пол. Газета на столике: «22 июня 1997 года». Суббота. Третий день. Или третий виток. Она села на кровати, обхватив колени руками. Петля не собиралась заканчиваться. Значит, нужно было понять, как она устроена. И начать. Первое, что она попробовала, связаться с родителями. Она знала: в этом дне они ещё дома. Ещё помнят, что она их дочь. Ещё не знают, что будет. Не знают, что она сделает с их памятью ради них самих, ради их безопасности. И однажды они проснутся в Австралии другими людьми. А здесь, в этом июне, они ещё были её мамой и папой. Она хотела услышать их голос хоть раз. Просто голос. Она спустилась в Хогсмид, к единственной телефонной будке, которую магглы каким-то чудом не снесли за все эти годы. Та стояла на углу, покосившаяся, с облупившейся краской, но трубка работала. Гермиона набрала номер, тот самый, который помнила наизусть. Гудок. Ещё гудок. Ещё. Трубку не брали. Она слушала длинные гудки, и с каждым из них пальцы сжимали трубку всё сильнее. Гудки оборвались тишиной, такой глубокой, что она услышала собственное дыхание. Не было даже коротких гудков, означающих, что линия занята. Ничего. На другом конце провода не существовало ни дома, ни города, ни страны. Она повесила трубку. Первое правило петли она усвоила быстро и жестоко: внешний мир недоступен. Ни телефоны, ни камины, ни совы. Хогвартс — это весь мир, который у неё остался. Второе правило она выяснила на следующий день. Пошла к воротам. Шла и шла по дороге, пока не заметила, что впереди снова вырастают ворота Хогвартса. Она не разворачивалась. Не сворачивала с тропы. Но мир загибался вокруг неё, возвращая к началу, и выхода не было. Она стояла у ворот и смотрела на дорогу, ведущую в никуда. Пространство сомкнулось вокруг замка, как мыльный пузырь. Третье правило она узнала, когда попыталась рассказать Гарри и Рону. Они сидели в пустом классе, где когда-то готовились к СОВ. Гермиона наложила заглушающее заклятье и выложила всё. Что она из будущего. Что этот день повторяется. Что они уже проживали его — вчера, позавчера, десятки раз. Гарри слушал, и в его глазах гасла тревога, сменяясь осторожным, болезненным сочувствием. — Гермиона, это… ты уверена, что тебе не нужно просто выспаться? — Я могу доказать. — Она закрыла глаза. — Сейчас войдёт Джинни. Она скажет, что Макгонагалл ищет тебя для отработки. Потом Рон дёрнется и уронит книги. Три секунды спустя дверь открылась. Джинни на пороге, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами. Те же слова. Рон дёрнулся, книги с глухим стуком посыпались на пол. Гарри кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я тебе верю. Рон переводил взгляд с неё на рассыпанные книги, и в его глазах было что-то новое — не скепсис, а растерянность и острый, жгучий страх. — А мы… — начал он и осёкся. — Мы все выжили? В этой твоей войне? Она молчала слишком долго. Рон отвёл взгляд первым. — Понял. Нельзя говорить. — Он помолчал, потом попытался выдавить усмешку. — Ну хоть что-нибудь скажи. Я женюсь? Она красивая? — Рон! — одёрнул Гарри. — А что? Если она из будущего, должна же знать! Гермиона покачала головой, но губы дрогнули в улыбке. — Нельзя, Рон. Это опасно. Я не могу вам рассказывать. Гарри смотрел на неё долгим взглядом. — Что нам делать? — спросил он наконец. — Помогите мне понять, как выбраться. Петля зациклилась на этом дне, значит, в нём что-то есть. Может быть, что-то, что случится сегодня. Она не сказала про шкаф, про Драко, про Дамблдора. Не была готова. Они проговорили весь день. Строили теории, спорили, хватались за книги. Рон предложил «просто подождать». Гарри — попробовать взломать время. Гермиона методично записывала всё, что знала. Впервые за несколько дней она чувствовала почти радость — они здесь, они рядом, они верят. В полночь она сидела у окна и смотрела, как стрелки замирают на мгновение, а потом мир гаснет. Наутро она снова открыла глаза. Восемь утра. Лаванда спала. Невилл сыпал землю. Газета: «22 июня». Она спустилась к завтраку и увидела Гарри и Рона. Они смеялись над чем-то, махали ей руками. — Пойдём, — позвал Гарри. — Опаздываем. Она смотрела на них, и радость, которую она несла к ним, разбилась о непонимающие улыбки. Гарри глядел на неё с тем же тёплым участием, что и час назад. Ни тени узнавания. Ни проблеска памяти. Она весь день работала с ними, а теперь стояла перед чистыми, пустыми лицами, и внутри всё сжалось в тугой, горячий ком. — Вы не помните, — сказала она тихо. Это не было вопросом. — Чего не помним? — Рон нахмурился. — Ты о чём? Она открыла рот, чтобы объяснить, и закрыла. Что толку? Она уже говорила это. И скажет ещё сотни раз. — Ни о чём. Пошли завтракать. Третье правило петли: никто ничего не помнит. Кроме неё. Если никто не помнит, значит, искать нужно не свидетелей. Искать нужно знания. И она начала искать Хрономелос. Спрашивала всех подряд — учеников, старост, библиотекаря, призраков. Первой спросила Невилла. Он нахмурился, долго вспоминал, а потом виновато покачал головой. — Никогда не слышал. Мадам Стебель задумалась дольше. Гермиона достала цветок, который утром вручила ей Полумна. Стебель взяла его, повертела в пальцах, даже переспросила название, сняла очки и протёрла их краем мантии. — Это растение? Гермиона покачала головой. Стебель надела очки и развела руками. Флитвик признался, что за всю жизнь не встречал этого слова ни в одной книге по чарам. Он даже подпрыгнул на стопке фолиантов. — Невероятно! — пропищал он. — Абсолютно невероятно! Вы уверены в произношении? Гермиона была уверена. Макгонагалл поджала губы и произнесла, пододвигая к себе очередной свиток: — Никогда не слышала такого слова, мисс Грейнджер. Возможно, речь идёт о давно забытом артефакте. Сказала и тут же перевела взгляд на пергамент. На секунду ей стало трудно удержаться на месте. Если Макгонагалл не знает, то кто тогда? Она возвращалась к Полумне трижды. На третий раз Полумна взяла её за руку, пальцы у неё были прохладные, цепкие, и сказала, глядя не в глаза, а куда-то в висок: — Я уже рассказала всё, что знаю. Папа говорил, что Хрономелос существует только в старых сказках. И что никто не может сказать наверняка, был ли он когда-нибудь настоящим, — она улыбнулась, так улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят. Или боятся сказать. Гермиона перерыла каталоги запретной секции, старые бестиарии, книги по артефактам, хроники Основателей, словари древних магических языков. Она искала не описание, хотя бы само название. Один раз ей показалось, что в индексе «Трактата о временных аномалиях» мелькнуло похожее слово, но страница, на которую вела ссылка, была вырвана — аккуратно, под корень, будто бритвой. Хрономелоса не существовало. Будто кто-то однажды вырвал это слово из истории. В один из этих бесконечных одинаковых дней она шла через Большой зал после завтрака и остановилась. Сама не поняла почему. Взгляд ушёл в сторону, к слизеринскому столу. Драко Малфой сидел с краю, отдельно от Крэбба и Гойла, и не ел. Просто смотрел в тарелку. Нотт что-то говорил ему, наклонившись к уху, но он не отвечал. Что-то в его лице заставило её замереть. Не бледность — у половины шестикурсников перед экзаменами была бледность. Не тени под глазами — она сама видела такие же в зеркале каждое утро. Нет, что-то другое. Пустота, которую не спутаешь с усталостью. Он поднял голову. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Он отвёл взгляд первым. И Гермиона пошла дальше, чувствуя, как колотится сердце. Прошло ещё несколько дней. Она всё ещё искала Хрономелос, всё ещё опрашивала учителей, но в движениях уже появилась механическая обречённость. За очередным обедом она задержалась — говорила с Полумной, — и в Большой зал вошла позже обычного. Гриффиндорский стол был почти полон, она села рядом с Роном, потянулась за хлебом и краем глаза заметила движение за слизеринским столом. Малфой взял яблоко. Не тыквенный сок. Не кусок хлеба, который он всегда вертел в пальцах. Яблоко. Повертел его в руке, посмотрел на свет и отложил обратно. Но сам факт: он потянулся не к тому, к чему тянулся всегда. Гермиона замерла. Заставила себя откусить хлеб. «Сегодня я пришла позже, — подумала она. — Время другое. Я сама сдвинула день — и поэтому вижу его чуть иначе». Но все эти дни, все эти бесконечные обеды, он брал хлеб. На тридцатый день или на сороковой, она уже сбилась, Гермиона не встала с кровати. Просто лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. Сначала она услышала, как Лаванда заворочалась, зевнула, встала. Шорох одежды. Шаги к двери. Хлопок. Потом Невилл — его шаги она узнала бы из тысячи: чуть шаркающие, с паузой у окна, где он всегда проверял своё растение. Сухая земля посыпалась на каменный пол. Ещё одни шаги к двери. Ещё один хлопок. И тишина. Она осталась одна. В комнате было холодно. Окно чуть подрагивало от ветра. Где-то далеко, в Большом зале, Гарри и Рон садились завтракать. Макгонагалл раскладывала пергаменты. Невилл шёл в теплицы. Всё происходило точно так же, как вчера и позавчера, и сто дней назад, и будет происходить завтра, и послезавтра, и через год, если петля не разомкнётся. И никто не заметил, что её нет. Она могла бы сегодня просто исчезнуть. Не пойти на завтрак. Не искать ответов. Не быть Гермионой Грейнджер, которая всегда знает, что делать. Мир бы этого даже не заметил. Мысль была странно успокаивающей и страшной одновременно. Она закрыла глаза. За окном кричали птицы те же, что и вчера. Всё то же. Бесконечно то же. И где-то в этом бесконечном «том же» был человек с серебряным кубком, который однажды взял яблоко, а на лестнице, может быть, замедлил шаг. Но это, наверное, просто совпадение. Она лежала и слушала, как скрипят половицы. Ветра не было. Половицы скрипели сами по себе — старый замок жил своей жизнью. И она поняла: даже если она сейчас не встанет, ничего не изменится. Завтра она снова проснётся в восемь утра, и Лаванда снова уйдёт на завтрак, и Невилл снова уронит землю на каменный пол. И Малфой снова возьмёт хлеб. Или не возьмёт. Этого нельзя было знать. И именно это — то, что она не могла предсказать, заставило её на следующее утро сесть на кровати и потянуться к газете. «22 июня». Она отложила её в сторону. Что-то изменилось. Она не нашла ответов, но она всё ещё была здесь. Петля не сломала её. Пока не сломала. И она решила: сегодня она проживёт этот день. Не как исследователь. Не как заложница. Как обычную субботу. Как будто ей снова шестнадцать и никакой войны ещё не случилось. После завтрака Гарри предложил пойти в «Три метлы». Джинни поддержала, Рон тут же начал спорить, что в «Кабаньей голове» дешевле, но никто его не слушал. Они вышли из замка вчетвером и спустились в Хогсмид по знакомой тропинке. В «Трёх мётлах» было шумно и тепло. Они заняли столик у окна, и мадам Розмерта принесла четыре кружки сливочного пива. Джинни рассказывала про тренировку по квиддичу, Гарри смеялся, Рон возмущался, что вратарь «Пушек Педдл» опять начудил. Гермиона сидела рядом с ним, пила пиво и разглядывала его руки, которые размахивали в воздухе, доказывая что-то Гарри, его веснушки, рыжие волосы, торчащие во все стороны. Она разглядывала его и думала о том, что этот Рон ещё не знает. Не знает, что такое голод, холод, месяцы скитаний. Не знает, каково это носить на груди медальон, который нашёптывает страхи. Не знает, что Фред умрёт у него на глазах. Она поняла, что скучает по нему. По тому Рону, который сидел сейчас перед ней, смеялся и был целым. Война ещё не сломала его, не сделала старше, не выжгла изнутри. Они допили пиво и вышли на улицу. Вечерний воздух пах остывающей пылью и травой, дальний край неба ещё светился бледно-розовым, но над замком уже сгущалась синева. Гарри и Джинни задержались у дверей, обсуждая что-то с Томасом, а Рон шагнул на тропинку и обернулся, щурясь от ветра. — Идём, а то ужин пропустим. Гермиона посмотрела на него: веснушчатый, взъерошенный, всё ещё улыбающийся после их спора о квиддиче, и поняла, что не хочет возвращаться в замок. Не сейчас. Есть ещё час до темноты, есть целый вечер, который завтра исчезнет, и есть Рон, который завтра ничего не вспомнит. — Давай прогуляемся, — сказала она и кивнула в сторону озера. — К иве. Рон удивлённо моргнул. — К иве? Там же ветер, и вообще… — Ты замёрзнешь? — он бросил короткий взгляд на свисающие ветви. — Я просто не доверяю этому дереву. Выглядит так, будто хочет нас схватить. — Это ива, Рон, она не… — Я знаю, что это ива, — перебил он, и усмешка на его губах вышла чуть смущённой. — Просто... ладно, идём. Они свернули с главной тропы и двинулись вниз по склону, туда, где у кромки озера стояла старая плакучая ива. Трава здесь была выше, влажная от вечерней росы, и Гермиона чувствовала, как холодные капли трогают щиколотки сквозь чулки. Рон шагал чуть впереди, раздвигая плечом свисающие ветви, и она смотрела на его спину, на то, как двигаются лопатки под тканью, как рыжие волосы путаются с серебристыми листьями, и думала: этот Рон ещё целый. Ещё верит, что впереди только лето, экзамены и квиддич. Ива встретила их шелестом длинных ветвей, почти касающихся воды. Под кроной было тихо, как в шатре: листья свисали до самой травы, образуя полупрозрачные стены, сквозь которые сочился закатный свет. Озеро лежало перед ними ровное, серо-стальное, только у берега чуть морщилось от ветра. Рон остановился у ствола, сунул руки в карманы и посмотрел на воду. — Красиво тут, — сказал он негромко. — Я вообще-то редко сюда хожу. — Я знаю, — ответила она, подходя ближе. — Поэтому и позвала. Он повернулся к ней, всё ещё улыбаясь, но уже чуть растерянно, как будто чувствовал, что в ней что-то не так, но не мог понять, что именно. — Гермиона, ты сегодня странная. С утра бледная была, а теперь… — он замолчал, подбирая слово, и не нашёл. Она не ответила. Вместо этого подошла вплотную, положила ладони ему на плечи и притянула к себе. Поцеловала. По-настоящему. Так, как не целовала его никогда, ни в этой жизни, ни в той, будущей. Рон замер на секунду, а потом ответил. Его ладони легли на её талию, губы были тёплыми и чуть сладковатыми от сливочного пива. Вокруг шелестела ива, озеро дышало у берега, и Гермиона чувствовала, как внутри что-то отпускает, медленно, болезненно, будто заживала старая рана, о которой она почти забыла. А потом пришла мысль — тихая, как дыхание озера. Этот поцелуй существует только для неё. Только у одного человека в целом мире останется память о том, что случилось сейчас под ивой. Рон никогда не узнает. Никто никогда не узнает. Это первый поцелуй, который принадлежит только ей одной. Она отстранилась. Открыла глаза. Рон смотрел на неё ошеломлённо, всё ещё держа руки на её талии, и за его спиной, в просветах между ветвями, догорал закат. — Это ещё зачем? — выдохнул он. Она не ответила. Вместо этого мягко сжала его пальцы, задержала на мгновение в своих — тёплые, чуть влажные от волнения, и отпустила. Уголки её губ дрогнули в улыбке. — Сегодня можно. И пошла прочь. Медленно, не оборачиваясь. Ветви ивы сомкнулись за её спиной. — Гермиона! Она остановилась, обернулась через плечо. Он стоял под ивой, растерянный, рыжие волосы спутаны ветром, и лицо у него было такое, будто он силился понять и не мог. — Ты придёшь на ужин? — спросил он. Голос прозвучал глупо, по-мальчишески, и он сам, кажется, это понял, потому что тут же поморщился. Она смотрела на него. Потом улыбнулась легко, так, как улыбаются, прощаясь навсегда. — Конечно. И пошла дальше, вверх по склону, к замку, не оглядываясь.