Наблюдатель

Драко проснулся с глухим стуком сердца в ушах. Над головой был знакомый зелёный полумрак спальни Слизерина. Вода за окном колыхалась медленно, лениво, пропуская сквозь себя тусклый свет. Всё было на своих местах: кровать, тумбочка, учебники, к которым он не прикасался, кажется, целую вечность. День начался, как всегда начинался с пробуждения. Он сел, чувствуя, как внутри медленно разрастается пустота. Омут. Гермиона. Её лицо, белое, заплаканное, когда она отстранилась от воспоминаний и ушла, не сказав ни слова. Всё это было не сном. Он помнил каждую секунду. Селену. Тео. Бал. Хогвартс. Время в петле было зыбким, и он понятия не имел, что делала Гермиона все эти дни, ходила ли она к Гарри и Рону, пыталась ли снова пробиться к Макгонагалл, сидела ли в библиотеке. Он знал только, что она где-то там, в замке. Живая. Дышащая. Знающая. И он понятия не имел, что ей сказать. Он пролежал в постели до полудня, просто глядя в потолок и слушая, как где-то в гостиной переговариваются слизеринцы. На третий день он понял, что больше не может прятаться. Просто встал, оделся и вышел в коридор. Замок жил своей обычной жизнью, той самой, которую он видел десятки, сотни раз. Те же студенты, те же разговоры, те же шаги. Он двигался по коридорам как призрак, стараясь не попадаться никому на глаза. Он не искал её специально. Просто оказался у Большого зала, когда она выходила после завтрака. Она была точно такой же, как в любой другой день этой бесконечной субботы: волосы собраны в небрежный пучок, мантия сидит ровно, в руке неизменная книга. Петля обнуляла всё: синяки под глазами, усталость, голод. Каждое утро она просыпалась заново, физически прежней. Но что-то изменилось. Она шла по коридору, глядя прямо перед собой, и в её лице было то, чего он не видел раньше, не просто пустота бесконечного повторения, а какая-то новая, глубокая отстранённость. Она не смотрела по сторонам. Не останавливалась поговорить с Гарри, когда тот окликнул её у лестницы. Прошла мимо, кивнув на ходу, и свернула в пустой коридор, ведущий к библиотеке. Драко пошёл следом. Он сам не знал, зачем. Может быть, хотел убедиться, что она в порядке. Может быть, просто не мог не пойти. В пустом коридоре, где их шаги отдавались эхом от каменных стен, он набрался смелости. — Грейнджер. Она замерла. Не обернулась сразу, застыла, будто решала, стоит ли. Потом медленно повернулась. Их взгляды встретились. И он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего, не гнев, не ненависть. Отстранение. Как будто она смотрела сквозь него. — Что? — голос был ровным, пустым. — Я... — слова застряли в горле. Всё, что он хотел сказать, всё, что прокручивал в голове последние дни, исчезло. — Ты как? Она смотрела на него ещё секунду. Потом покачала головой, коротко, почти незаметно. Развернулась и пошла дальше, не сказав ни слова. — Гермиона. Она не остановилась. Её шаги затихли в конце коридора. Драко остался стоять, глядя ей вслед. Внутри было пусто. Холодно. Он не знал, чего ждал. Крика? Слёз? Проклятий? Но это молчание было хуже всего. Это был первый раз. Но не последний. В следующие дни, или следующие витки, он не считал, он пробовал снова. Не настойчиво, не давя. Просто оказывался рядом. У библиотеки. У Большого зала. У лестницы на седьмой этаж. Он не говорил ничего важного, просто «привет» или «ты как?», но каждое слово было шагом по тонкому льду. Она не отвечала. Иногда кивала, коротко, почти незаметно. Иногда проходила мимо, как мимо пустого места. Но однажды, в коридоре у гостиной Гриффиндора, он заметил, что она не ускорила шаг. Просто прошла, но не сбежала. Этого было достаточно, чтобы не сдаваться. В дверь его спальни постучали. — Открыто. Вошёл Тео. В руке он держал две кружки, пар поднимался над ними, и запах чая заполнил комнату. Как и всегда, он пришёл. Как и в каждом витке, он находил Драко здесь, в его комнате, и садился в кресло напротив, ничего не помня о прошлых разговорах, но всегда готовый быть рядом. — Ты выглядишь как дерьмо, — сообщил он, протягивая кружку. — Спасибо. Тео сел в кресло, отпил глоток. Драко сделал то же самое. Чай обжигал горло, но он не чувствовал вкуса. — Ты опять не спал? — спросил Тео. — Спал. — Врёшь. У тебя круги под глазами такие, что можно карту рисовать. Драко промолчал. Поставил кружку на тумбочку и уставился в стену. Тео проследил за его взглядом, но ничего не сказал. Допил чай, поднялся. — Если захочешь поговорить, я в гостиной. Или где угодно. Он ушёл, а Драко остался сидеть, глядя на пустую кружку. Тео говорил одно и то же каждый раз, слово в слово. И каждый раз это звучало искренне. Он не помнил, но забота была настоящей. И от этого было только больнее. А потом он пошёл в Выручай-комнату. Просто потому, что не знал, куда ещё идти. Просидел там до вечера, глядя на шкаф и пытаясь собрать мысли воедино. И она пришла. Дверь открылась без звука. Драко сидел на диване, сжимая в руках остывшую кружку чая, и не сразу понял, что это не сон. Она стояла на пороге, и лицо её было бледным, но спина была прямая, а взгляд ясный и острый. Она вошла. Села на пол напротив него, прислонившись спиной к холодному боку Исчезательного шкафа. Молчала. Драко ждал. За окнами, которых здесь не было, всё так же стоял серый, безжизненный свет двадцать второго июня. Вечный. Неподвижный. Как приговор. — Ты должен всё исправить, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но каждое слово упало в тишину, как камень в воду. Драко повернул голову, посмотрел на неё. Она не смотрела на него, глядела куда-то в темноту, в горы старой мебели, уходящие в бесконечность. — Что исправить? — Всё. — Она перевела взгляд на него, и в её глазах было то, чего он боялся больше всего. Не гнев. Не боль. Решимость. — Я мертва, Драко. Там, в той реальности, откуда ты пришёл. Меня больше нет. Я не могу ничего изменить. Но ты можешь. Он хотел возразить, сказать, что она не мертва, что она здесь, рядом, живая, дышащая, но слова застряли в горле. Она была права. Та Гермиона, из его реальности, из мира, где Волдеморт победил, кричала в подвале, а потом замолчала навсегда. И эта Гермиона, сидящая рядом, не могла её спасти. Никто не мог. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал он. — Понимаешь. — Она смотрела на него, не отводя взгляда. — Ты единственный, кто может вернуться. Ты единственный, кто знает, что случилось, и кто может это изменить. Ты должен найти Гарри. Драко почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Гарри. Поттер. Человек, которого он убил своими словами. Человек, чьё тело осело на пол поместья под зелёной вспышкой. Человек, чьи пустые зелёные глаза до сих пор смотрели на него каждую ночь. — Я не могу, — сказал он. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски, но ему было всё равно. — Я не Поттер, Гермиона. Я не герой. Я не умею спасать миры. Я умею только выживать. И то не всегда. Она смотрела на него долго. Очень долго. И в этом взгляде было что-то, от чего ему захотелось отвести глаза. Не жалость. Не презрение. Что-то другое. Что-то, что говорило: «Ты сам знаешь, что это неправда». — Ты не Поттер, — сказала она наконец. — Ты Драко Малфой. И этого достаточно. Он поднял на неё глаза и вдруг увидел, как в её лице что-то изменилось. Не жалость. Не прощение. Признание. Будто она впервые смотрела на него не как на Малфоя, не как на Пожирателя, не как на труса, стоявшего и смотревшего. А как на человека, которому сказали правду и дали выбор. — Достаточно для чего? — его голос дрогнул. — Чтобы снова всё испортить? Чтобы снова стоять и смотреть, как умирают люди? — Достаточно для того, чтобы попытаться. Он усмехнулся, горько, беззвучно. Отвернулся, уставился в темноту. Там, среди гор старой мебели, прятался Омут памяти, в котором всё ещё мерцали его воспоминания. Её крик. Её глаза, полные ненависти. И его собственное лицо, пустое, мёртвое, как у человека, который уже всё потерял. — Ты слишком долго ничего не делал, — сказала она. Голос её стал твёрже, и в нём появилась та самая сталь, которую он помнил по школе, по их бесконечным спорам, по каждому дню этой петли. — Ты стоял и смотрел, когда умирал Дамблдор. Ты стоял и смотрел, когда умирал Гарри. Ты стоял и смотрел, когда меня уводили в подвал. Ты всегда стоял и смотрел, Драко. И я понимаю почему. Ты был напуган. Ты был сломлен. Ты был ребёнком, которого заставили играть во взрослые игры. Но сейчас ты не ребёнок. Сейчас у тебя есть выбор. И если ты снова выберешь просто стоять и смотреть… — Она не договорила. Сглотнула. — Тогда я не знаю, зачем мы вообще здесь. Драко слушал её, и каждое слово било, как пощёчина. Потому что она была права. Во всём права. Он всегда стоял и смотрел. Всегда выбирал безопасность, выживание, подчинение. Всегда надеялся, что кто-то другой сделает грязную работу, а он останется в тени, живой, но пустой. И что? К чему это привело? К петле. К бесконечному дню, в котором он заперт вместе с ней. К миру, где Поттер мёртв, а она, та, другая она, кричала в подвале, пока не замолчала. — Я не знаю, смогу ли, — сказал он. Голос был глухим, усталым. — А ты попробуй. — Она чуть подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который он видел, когда она говорила о планах, о книгах, о том, что всё можно исправить, если достаточно сильно захотеть. — У тебя нет другого выхода, Драко. У меня нет. У нас нет. Либо ты попробуешь, либо мы так и будем сидеть здесь, в этой комнате, в этом дне, пока не сойдём с ума. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри, там, где он годами строил стены, что-то трещит. Она не просила его стать героем. Она просила его просто попытаться. Сделать шаг. Первый шаг за долгие годы. — Гарри выжил, — сказала она, и голос её стал мягче. — Я знаю это. В прошлый раз он выжил. Лорд ударил в него, и он упал, но потом встал. И сейчас он тоже жив. Ты тоже это видел. Драко вспомнил. Мама. Она рассказывала ему шёпотом, в саду, среди мёртвых роз. О том, как Лорд праздновал победу, как все думали, что Поттер мёртв, а потом он встал. Она говорила, что в этот момент поняла: Лорд не всесилен. Что есть что-то, чего он не может контролировать. — Моя мать говорила об этом, — сказал он. — Что он упал, а потом… ожил. — Вот видишь. — Гермиона почти улыбнулась, слабо, устало, но в этой улыбке была надежда. — Он жив, Драко. Он где-то там, прячется, ждёт. И он всё ещё пытается победить. Я знаю его. Он не сдаётся. Никогда. — И что я должен сделать? — Найти его. Рассказать ему всё. Про крестражи. Про то, как их уничтожить. Про то, что Лорд боится смерти больше всего на свете и спрятал свою душу в семи предметах. Ты знаешь это. — Ты слышал легенду о Дарах Смерти? — спросила она. — Детские сказки, — ответил Драко. — Бузинная палочка, Воскрешающий камень, Мантия-невидимка. Три брата, которые обманули Смерть. Я слышал это в детстве. — Это не сказка. Дары существуют. Мантия — у Гарри. Камень… был у него, но он потерял его в лесу. А Бузинная палочка — Старшая палочка, палочка судьбы, — она существует, и Лорд ищет её. Если он найдёт её раньше нас, шансов не будет. Поэтому Гарри должен знать. И ты тоже. Драко слушал, и его лицо медленно менялось. — Лорд охотился за детской сказкой? — спросил он наконец. — И нашёл её. — Гермиона помолчала. — Я не знаю, где она сейчас. Но если Лорд получит над ней полную власть, всё кончено. Поэтому нам нужно быть быстрее. Она говорила, а он слушал. И впервые за долгое время в его голове звучал не только её крик, но и её голос живой, настоящий, верящий. Верящий в него. — Я не знаю, где он, — сказал он. — Я не знаю, как его найти. — Я знаю. — Гермиона выпрямилась, и в её глазах снова зажёгся тот самый огонь планирования, который он так хорошо помнил. — Мы придумаем план. Мы знаем, где он может быть. Мы знаем, с кем он может быть. Рон, Орден, те, кто выжил. Ты сможешь найти его. Ты единственный, кто может подобраться достаточно близко. Ты Малфой. Ты свой среди них. Они не заподозрят тебя сразу. Он не знал, сможет ли. Не знал, хватит ли у него сил. Но он знал одно: если он снова выберет просто стоять и смотреть, он никогда себе этого не простит. И она, эта Гермиона, сидящая рядом, тоже не простит. — Хорошо, — сказал он. Голос прозвучал глухо, устало, но в нём было что-то новое. Согласие. — Рассказывай свой план. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. А потом она начала говорить. О местах, где мог прятаться Гарри. О том, как Драко должен действовать. О крестражах, которые нужно найти и уничтожить. Слова лились потоком, и он слушал, пытаясь запомнить каждое. Где-то в замке часы пробили очередной час этого бесконечного дня. Но сейчас это не имело значения. Впервые за долгое время у них появилась цель. И пусть он не верил в себя, но он верил в неё. В её огонь. В её упрямство. В её невозможную, нелогичную, отчаянную надежду. Этого было достаточно. Пока. Драко проснулся от знакомого ощущения — рывок из темноты в зелёный полумрак спальни Слизерина. Вода за окном колыхалась медленно, лениво, пропуская сквозь себя тусклый свет. Утро сто девяностого дня, или сколько их там было, он уже сбился со счёта. Он сел, провёл ладонью по лицу. Сон обнулял тело, но не память. Каждое слово, сказанное ею вчера, всё ещё звучало в голове. Гарри. Крестражи. План, который она выстроила с той самой методичностью, от которой его передёргивало ещё с первого курса. И всё же он слушал. И запоминал. Он оделся быстро, почти машинально, и направился к Выручай-комнате. Она уже была там — сидела на полу у шкафа, скрестив ноги, и раскладывала перед собой какие-то пергаменты. Увидев его, она подняла голову и кивнула — коротко, по-деловому. — Ты рано, — сказал он, опускаясь напротив. — Я не хочу терять ни минуты. Гермиона говорила. Её голос был ровным, сосредоточенным, и Драко слушал, стараясь не упустить ни слова. Она рассказывала о Гарри о том, каким он был, о его привычках, о том, где он мог прятаться, если выжил. Годрикова Впадина, дом родителей. Нора, если Уизли ещё живы и дом не сожгли. Гриммо, старый особняк Блэков, о котором знали только свои. Лес Дин, где они скитались в той, другой реальности, в той, другой войне, которая здесь ещё не случилась. Драко слушал и запоминал. Имена, места, явки. Всё это звучало как план побега из тюрьмы. Только тюрьмой был весь этот мир, а побег вёл не к свободе, а к другой войне. Потом она перешла к крестражам. Слова лились потоком: дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея, сам Гарри. Драко знал часть этого из разговоров Пожирателей, из обрывков фраз, которые Селена роняла за ужином, когда думала, что он не слушает. Но Гермиона знала всё. Где спрятано, как найти, чем уничтожить. Яд василиска, Адское пламя, меч Гриффиндора. Она говорила, а он видел перед собой не ту Гермиону Грейнджер, которую он дразнил в школе, а стратега, который просчитал войну на десять ходов вперёд. Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Драко переваривал услышанное, пытаясь уложить в голове объём информации, который ему предстояло не просто запомнить, а пронести через реальность, где любой легилимент мог выпотрошить его сознание за секунду. Гермиона будто прочитала его мысли. — Как у тебя с окклюменцией? Он поднял голову, встретил её взгляд. В её глазах не было осуждения, только деловой интерес. И тревога, которую она пыталась скрыть. — Плохо, — ответил он честно. — Снейп давал мне уроки. Пару раз. Я научился ставить щиты, но… — Он осёкся, не желая произносить имя. — Против сильного легилимента я не выстою. Если кто-то узнает то, что я теперь знаю, всё рухнет. — Значит, нужно учиться. — Гермиона выпрямилась, и в её глазах зажёгся тот самый огонь планирования. — Мы не можем рисковать. Ты должен уметь защищать своё сознание. И я должна уметь проверять, насколько хорошо ты это делаешь. — Ты? Ты умеешь? — Я читала теорию. И у меня неплохо получается защищаться. Проникать в чужое сознание сложнее, но я могу научиться. Нам нужен учитель. Драко молчал. Он знал, кого она имеет в виду. Единственного человека в этом замке, который владел легилименцией на уровне, способном противостоять Волдеморту. И единственного, кто, возможно, согласился бы помочь. — Снейп, — сказал он. — Да. Ты говорил, что он предлагал тебе помощь. Что он был на нашей стороне. В той, другой реальности. — Был. Но здесь… — Драко запнулся. — Здесь он не помнит. Каждый день начинается заново. Он не вспомнит, что согласился помогать нам вчера. Мы будем приходить к нему снова и снова, объяснять всё с нуля, и нет никакой гарантии, что он поверит. — Значит, будем приходить снова и снова. — Гермиона пожала плечами, будто это было самой очевидной вещью в мире. — У нас есть время. У нас есть бесконечное время. Мы будем стучаться в его дверь каждый день, пока он не согласится. А когда согласится, будем учиться. Драко смотрел на неё и думал о том, что её упрямство способно пробить даже каменные стены подземелий. Может быть, и ледяную броню Снейпа тоже. — Хорошо, — сказал он. — Попробуем. --- Они пришли к Снейпу тем же днём. В петле не было вечеров, не было утр, только бесконечный серый свет за окнами и бесконечная суббота, в которой время измерялось не часами, а количеством попыток. Драко постучал в дверь кабинета в подземельях. Изнутри донёсся низкий, недовольный голос: — Войдите. Снейп сидел за столом, просматривая какие-то пергаменты. При виде Драко его лицо не изменилось, только бровь чуть приподнялась. Когда следом вошла Гермиона, вторая бровь присоединилась к первой. — Мистер Малфой. Мисс Грейнджер. — Его голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Чем обязан? Драко переглянулся с Гермионой. Она кивнула, давая ему слово. — Профессор, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Вы однажды предлагали мне помощь. В изучении окклюменции. Я… нам нужно научиться. Мне и ей. Снейп перевёл взгляд с Драко на Гермиону, потом обратно. В его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. Или на подозрение. — И зачем, позвольте спросить, вам понадобилась окклюменция? Особенно вам, мисс Грейнджер? Гермиона шагнула вперёд. Её голос был спокойным, но Драко слышал в нём напряжение. — Профессор, я знаю, что вы не на стороне Волдеморта. Я знаю, что вы шпион Ордена. Я знаю, что вы защищали Гарри все эти годы. И я знаю, что вы убьёте Дамблдора по его собственной просьбе. Тишина в кабинете стала абсолютной. Снейп замер. Его лицо осталось непроницаемым, но Драко видел, как побелели пальцы, сжимающие край стола. — Откуда… — начал он, но Гермиона перебила. — У нас нет времени объяснять. Вернее, у нас есть бесконечное время, но вы не поверите. Скажу только, что мы застряли в этом дне, и нам нужно научиться защищать свои мысли, чтобы выполнить то, что должно быть сделано. Если вы нам поможете, у нас есть шанс. Если нет… — Она не договорила. Снейп смотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Драко. — Ты доверяешь ей? Драко встретил его взгляд. Вопрос был простым, но ответ на него он искал все эти дни. — Да. Доверяю. Снейп медленно кивнул, но в его глазах всё ещё плескалось сомнение. Он уже собирался что-то сказать — очередную колкость, очередной отказ, — но Драко опередил его. — Сейчас вы скажете: «Я не могу рисковать, помогая двум студентам, которые несут чушь», — произнёс он ровно. — А потом добавите: «Особенно если один из них Малфой, который никогда не отличался прилежанием». Снейп замер. Его лицо осталось непроницаемым, но Драко видел, как дрогнули его пальцы. — Вы говорили это в прошлый раз. И в позапрошлый. — Драко не отводил взгляда. — Мы приходим к вам уже в пятый раз, профессор. Каждый день — один и тот же. Вы не помните, потому что петля стирает память всем, кроме нас. Но мы помним каждое ваше слово. Тишина в кабинете стала абсолютной. Снейп переводил взгляд с Драко на Гермиону и обратно. — Этого недостаточно, — сказал он наконец, но голос его прозвучал менее уверенно, чем обычно. — Тогда посмотрите сами, — сказала Гермиона. — Легилименцией. Я покажу вам всё. Петлю, разговоры, планы. Всё, что мы пережили за эти месяцы. Вы увидите то, чего не может знать ни один студент. Снейп колебался. Драко видел, как в его глазах борются подозрение и любопытство. Наконец он поднялся, достал из шкафа флакон с прозрачной жидкостью. — Если вы лжёте, — сказал он, не оборачиваясь, — я узнаю. Если вы пытаетесь меня подставить, я узнаю. Но если вы говорите правду… — Он повернулся, и в его глазах было что-то, чего Драко никогда не видел раньше. Усталость. И странное, горькое принятие. — Тогда я помогу. Садитесь. Они приходили к нему каждый день. Каждое утро, если можно было назвать утром начало очередного витка этой бесконечной субботы. Они стучались в дверь кабинета в подземельях, и каждый раз Снейп открывал её с одним и тем же выражением холодного недовольства. И каждый раз Гермиона повторяла одни и те же слова, доказывая, что она знает то, чего знать не может. И каждый раз Снейп, после долгой паузы, соглашался. Драко не знал, что чувствовал при этом благодарность или отчаяние. Они тратили часы драгоценного времени на то, чтобы убедить человека, который назавтра всё забудет. Но иначе было нельзя. Без Снейпа они не справились бы. Уроки были тяжёлыми. Снейп не щадил ни Драко, ни Гермиону. Он врывался в их сознание с холодной, хирургической точностью, вытаскивая на поверхность воспоминания, которые они предпочли бы забыть. Однажды, посреди очередного урока, когда Драко в десятый раз пытался выстроить щит, Снейп вдруг остановился. Опустил палочку. Посмотрел на Драко долгим, изучающим взглядом. — Вы прячете не мысли, Малфой. Вы прячете стыд. Это ошибка. Стыд первое, что находит легилимент. Он горит ярче всего. — Снейп обошёл его, и его голос стал тише. — Прячьте пустоту. Пустоту найти нельзя. Когда вас спросят, о чём вы думаете, думайте о сером небе. О озере, которое не отражает звёзд. О тишине, которая ничего не значит. Пустота — ваш единственный настоящий щит. Драко запомнил эти слова. Они оказались полезнее всего, чему его учили раньше. Гермиона училась быстрее. Через несколько дней, или через несколько десятков повторений одного и того же дня, она уже могла не только защищаться, но и проникать в чужое сознание. Сначала осторожно, как в ледяную воду, потом увереннее. — Попробуй на мне, — сказала она однажды, когда Снейп, утомлённый их бесконечными просьбами, отпустил их раньше обычного. Они сидели в Выручай-комнате, на том же месте у шкафа. Драко посмотрел на неё с сомнением. — Ты уверена? — Да. Я должна уметь проверять, насколько хорошо ты защищён. Если я смогу пробить твои щиты, значит, и кто-то другой сможет. Он нехотя кивнул. Она подняла палочку. — Легилименс. Первые несколько попыток были неудачными. Она натыкалась на его щиты и отскакивала, как мяч от стены. Драко чувствовал её присутствие лёгкое, почти невесомое, и отгонял его усилием воли. Но с каждым разом она становилась настойчивее, тоньше, умнее. Она училась обходить его защиту, находить трещины, просачиваться сквозь них, как вода. И однажды у неё получилось. Драко почувствовал, как её сознание скользнуло внутрь, и на секунду потерял контроль. Перед внутренним взором вспыхнуло то, что он прятал глубже всего. То, что не должен был видеть никто. Особенно она. Воспоминание накрыло его с головой, как ледяная волна. Он стоял в разрушенном коридоре Хогвартса. Где-то внизу ещё гремела битва. Крики высокие, отчаянные, и низкий гул боевых заклинаний, от которого дрожали стены. Вспышки красного и зелёного выхватывали из темноты фигуры, сталкивающиеся в проходах, падающие, исчезающие. Грохот обрушивающихся камней сливался с рёвом Адского пламени, гулким и неумолимым. Но здесь, на верхнем этаже, было тише, только ветер гулял в разбитых окнах да где-то капала вода. Селена висела над провалом, вцепившись пальцами в осыпающийся край. Её перчатки, те самые, длинные, чёрные, которые она носила всегда, были разорваны, и под ними виднелась бледная, почти прозрачная кожа. Ногти сломаны, пальцы в крови, но она держалась. Всегда держалась. Её палочка лежала где-то внизу, в темноте, поглощённая провалом вместе с обломками камней и щепками от разбитых стеллажей. Без неё она была беспомощна. Впервые за всё время, что Драко её знал, она была беспомощна. Он стоял на твёрдом краю, в шаге от неё, и смотрел. Его собственная палочка была в руке, но он не поднимал её. Не тянулся. Просто смотрел. — Драко… — Её голос был чужим. Не тем, низким, с лёгкой хрипотцой, который приказывал, учил, ломал. Этот голос был сорванным, хриплым, полным того, чего он никогда в нём не слышал. Страха. Настоящего, животного страха смерти. — Драко, дай руку… Пожалуйста… Он смотрел на неё. На её лицо, бледное, с расширенными зрачками, в которых всегда жила холодная, расчётливая жестокость, а теперь была лишь темнота. На её пальцы, скользящие по камню, оставляющие кровавые полосы. На её губы, которые дрожали, как у ребёнка, который вот-вот заплачет. Он мог её спасти. Мог протянуть руку, схватить за запястье, вытянуть наверх. Мог покончить с этим не убийством, а спасением. Доказать себе, что он не чудовище, которым она его сделала. Что он способен на что-то, кроме подчинения и страха. Его рука дрогнула. Начала подниматься. И замерла. Он вспомнил. Всё. Каждую секунду в том лесу, где она оставила его умирать. Каждую ночь, когда она приходила в его комнату и касалась его лица своими холодными пальцами. Каждое «Круцио», которое она произносила с лёгкой, почти ласковой улыбкой. Она сделала его тем, кем он стал. Вещью. Пустотой. Тенью. И теперь она висела над пропастью и просила его о помощи. Край под её пальцами хрустнул. Маленький кусочек камня откололся и полетел вниз, в темноту. Селена вскрикнула коротко, пронзительно, и вцепилась сильнее, но пальцы уже скользили, не находя опоры. — Драко… — Её глаза встретились с его. И в этот момент он увидел в них не страх. Не мольбу. Понимание. Она поняла. Поняла, что он не спасёт её. Что всё, что она с ним делала, привело к этому к тому, что он стоит и смотрит, как она умирает. Её губы дрогнули. Может быть, она хотела что-то сказать проклясть его, или простить, или просто произнести его имя в последний раз. Но край под её пальцами окончательно раскрошился. Она полетела вниз. Молча. Только глаза в последнюю секунду, прежде чем темнота поглотила её, смотрели на него с чем-то, чего он никогда не мог забыть. Не с ненавистью. Не с ужасом. С пониманием. И, может быть, с облегчением. Звук падения был глухим, далёким, почти неразличимым в шуме битвы. А потом наступила тишина. Драко стоял на краю провала и смотрел вниз. Его рука всё ещё была протянута, но не чтобы схватить. Он так и не понял, хотел ли спасти её или оттолкнуть. Может быть, и то, и другое. Может быть, ни то, ни другое. Он просто стоял и смотрел. Как всегда. Он никогда не знал ответа на этот вопрос. Хотел ли он её спасти? Или хотел, чтобы она упала? Он не знал. И от этого было страшнее всего. Воспоминание оборвалось. Драко сидел, глядя в пол, и не мог пошевелиться. Перед глазами всё ещё летела вниз Селена. Он слышал своё дыхание рваное, хриплое, как после драки. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Холодный пот стекал по спине, руки дрожали. Гермиона сидела напротив. Её лицо было бледным. Палочка дрожала в её руке, и она медленно опустила её, не сводя с него глаз. В её взгляде было всё: ужас от увиденного, боль, которую она не могла скрыть. — Ты мог её спасти? — Её голос был едва слышен, сорван. — Ты мог... но не стал? Вопрос ударил его, как пощёчина. Он ждал его и всё равно оказался не готов. — Я не знаю, — сказал он. Голос был чужим. — На сегодня всё, — голос был ровным, пустым, как у человека, который потратил все силы и больше не может притворяться. — Я устал. Он поднялся. Ноги дрожали, но он заставил их слушаться. Не оглядываясь, пошёл к выходу, чувствуя её взгляд на своей спине. Она не окликнула его. Не пошла следом. Просто осталась сидеть на полу, среди пыли и старых вещей, с его воспоминанием, которое теперь принадлежало и ей тоже. Дверь Выручай-комнаты закрылась за ним с тихим, почти ласковым щелчком. В коридоре было темно и пусто. Драко прислонился лбом к холодному камню стены и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё падала Селена. И он всё ещё не знал, хотел ли он её спасти.