Абрис тишины

План был готов. Драко повторял его про себя каждую ночь, лёжа без сна на старом диване Выручай-комнаты. Найти Гарри. Рассказать про крестражи. Помочь уничтожить их. Победить Волдеморта. Слова звучали просто, почти банально, как задание из учебника по Защите от Тёмных искусств. Но за каждым словом стояла пропасть, в которую он боялся заглядывать. Он знал, что должен сделать. Знал, куда идти, что говорить, как действовать. Гермиона вбила в него эту информацию с методичностью, которой позавидовал бы любой преподаватель. Он мог повторить план с закрытыми глазами, наизусть, в любой последовательности. И всё равно не верил, что справится. Но выбора не было. Петля держала их уже слишком долго. Он сбился со счёта дней, может прошло полгода, может, больше. Время в этой бесконечной субботе текло иначе: то растягивалось в патоку, то сжималось в точку, и он переставал понимать, сколько они здесь на самом деле. Гермиона, кажется, тоже потеряла счёт. Она больше не говорила о цифрах, не отмечала дни в своём бесконечном пергаменте, который обнулялся каждое утро. Просто делала то, что должна была делать. Учила его. Готовила. Ждала. Он смотрел на неё и видел, как она меняется. Не внешне. Внешне она всё ещё была той Гермионой Грейнджер, которую он помнил по школе: растрёпанные волосы, которые она постоянно откидывала с лица, быстрые движения, острый взгляд. Но внутри что-то угасало. Она всё ещё загоралась, когда говорила о плане, о крестражах, о том, что Гарри жив и его нужно найти. Но этот огонь теперь вспыхивал реже и горел слабее. А когда гас, на её лицо опускалась тень, та самая, которую он видел в зеркале каждое утро. Тень человека, который слишком долго держался и уже не помнит, зачем. Она пыталась скрыть это. Держала спину прямой, говорила чётко, смотрела прямо. Но он видел. Видел, как дрожат её пальцы, когда она думает, что он не смотрит. Видел, как она замирает посреди фразы, глядя в пустоту, и как потом встряхивает головой, возвращаясь к реальности. Видел тени под её глазами, которые становились всё глубже, несмотря на то, что каждый новый день петли должен был стирать все следы усталости. Не стирал. Будто сама петля больше не могла скрыть то, что с ними делало это бесконечное ожидание. Ночами или тем, что заменяло ночь в этом сером, безвременном мире, он уже не пытался уснуть. Просто лежал на диване, смотрел в потолок и ждал, когда закончится этот день и начнётся новый. И вдруг услышал звук. Сначала он подумал, что ему показалось. В Выручай-комнате не было звуков, кроме тех, что они производили сами. Но звук повторился — тихий, сдавленный, приглушённый расстоянием и стенами старой мебели. Плач. Она плакала. Драко сел. Сердце забилось быстрее, и он прислушался. Гермиона устроилась в другом конце комнаты, за грудой сломанных шкафов и стеллажей, где нашла старую кровать с балдахином, чудом сохранившуюся среди этого хаоса. Она говорила, что ей нужно личное пространство. Он не спорил. Теперь оттуда доносились звуки, которые она, наверное, думала, что он не слышит. Тихие, рваные всхлипы. Она плакала не навзрыд сдержанно, как человек, который привык прятать свою боль даже от самого себя. Но в этой тишине каждый звук был отчётливым, как удар колокола. Он сидел на диване, сжимая край дивана, и не знал, что делать. Подойти? Сказать что-то? Утешить? Он не умел. Никто никогда не учил его утешать. Селена учила его подчиняться, терпеть боль, выживать. Но не быть рядом с тем, кому плохо. Он остался на месте. Слушал, как она плачет, и ненавидел себя за то, что ничего не делает. Снова. Как всегда. Через какое-то время звуки стихли. Она затихла, и в комнате снова воцарилась тишина ещё более глубокая, чем прежде. Драко лёг обратно, но сон не пришёл. Он лежал и думал о том, что она там, одна, в темноте, и что он снова выбрал бездействие. На следующий день, или в следующий виток того же дня, она вышла к нему с обычным выражением лица. Собранная, сосредоточенная, готовая работать. Но он видел красные веки, которые она тщетно пыталась скрыть. Видел, как она избегает смотреть ему в глаза первое время. И ничего не сказал. Они повторили план. В сотый раз. В тысячный. Она спрашивала, он отвечал. Крестражи: дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея, Гарри. Где спрятаны, как найти, как уничтожить. Яд василиска, Адское пламя, меч Гриффиндора. Он повторял, как заклинание, которое должно было спасти мир. Когда они закончили, повисла тишина. Гермиона сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Драко смотрел на неё. — Мы не знаем, что будет после, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, но в тишине комнаты каждое слово было слышно. Она подняла голову. — После того, как разорвём петлю, — продолжил он. — Может быть, ты вернёшься в свой мир. В тот, где Лорд мёртв, где война закончилась, где Гарри жив. А я… — Он усмехнулся горько, беззвучно. — А я, может быть, просто проснусь в подземельях Хогвартса, на холодной скамье, и буду ждать, когда за мной придут авроры, чтобы отвезти в Азкабан. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — боль, которую она не успела спрятать. — Этого не будет, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Ты не знаешь. — Не знаю. — Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Время неизученное явление. Информации слишком мало, чтобы делать выводы. Но из этой точки, из этого дня, мы не можем повлиять на то, что ты уже сделал. У нас нет туда доступа. Этот день зациклен, и он не даёт ничего изменить. А значит, и будущее, которое наступило после, нельзя изменить отсюда. — Но я изменил, — сказал он тихо. — И ты снова сможешь это сделать, когда вернёшься. — Ты не знаешь наверняка. Ты сама сказала — информации мало. — Не знаю, — повторила она. — Мы даже не знаем, разорвётся ли петля, когда я починю шкаф. — Это единственное, что мы можем сделать. — Я не хочу туда, — сказал Драко глухо. — В тот мир. Снова. Она помолчала. Потом в её голосе появилось что-то новое, не огонь планирования, а тихая, упрямая решимость. — Но если мы окажемся там — в нашем времени, — я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Всё, что смогу. Обещаю. Драко смотрел на неё долго. Очень долго. Потом отвёл взгляд и кивнул. — Хорошо, — сказал он. Голос был глухим, усталым, но в нём было что-то новое. Согласие. Или, может быть, просто надежда. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не давящей, а задумчивой. Они сидели напротив друг друга, и каждый думал о своём. Или об одном и том же. — Знаешь, — сказала вдруг Гермиона, и в её голосе появилась странная, почти мечтательная нотка, — я часто вспоминаю школу. Драко поднял голову, посмотрел на неё. Она не смотрела на него, глядела куда-то в темноту, в горы старой мебели, и на её губах играла слабая, почти незаметная улыбка. — Ты был таким засранцем, — сказала она. Без злости, почти нежно. — Все эти годы. Ты постоянно пытался испортить нам жизнь. Гарри, Рону, мне. Помнишь, как ты назвал меня грязнокровкой на втором курсе? Он помнил. Каждое слово. Каждый взгляд, который бросал на неё тогда, полный презрения, которое ему внушали с детства. Он хотел что-то сказать, но она продолжила. — А я тебя ударила. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти детское. — На третьем курсе. Помнишь? Ты стоял, такой самодовольный, и говорил гадости про Хагрида и про Клювокрыла. А я просто… развернулась и ударила. У меня потом рука болела два дня. Но оно того стоило. — Я помню, — сказал он. Голос был тихим, хриплым. — Ты была единственной, кто осмелился. — Потому что ты этого заслуживал. — Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни злости, ни обиды. Только память. — Ты был ужасным, Драко. Надменным, жестоким, вечно лезущим куда не надо. Ты смеялся над Роном, потому что его семья была бедной. Ты высмеивал Гарри за то, что у него не было родителей. Ты называл меня грязнокровкой при каждой возможности. Ты был… чудовищем. Он слушал и не возражал. Потому что это была правда. — Но знаешь, что я поняла за эти месяцы? — продолжила она. — За всем этим… за этой надменностью… ты прятался. Ты был напуганным мальчишкой, которому с детства внушали, что он должен быть лучше всех, потому что он Малфой. Что мир делится на чистых и грязных, и его место на вершине. Ты не знал другого. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то дрожит. Она говорила о нём так, будто видела насквозь. Будто все эти годы, пока он пытался быть тем, кем его хотели видеть, она смотрела и понимала больше, чем он сам. — Я не оправдываю тебя, — сказала она. — То, что ты делал, было ужасно. Но я… я вижу теперь. Вижу, почему ты стал таким. И я не знаю, смогла бы я быть другой на твоём месте. Он молчал. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни. — Я часто думаю, — продолжила она, и голос её стал тише, — что если бы мы встретились в другой жизни. Где нет войны, нет меток, нет Лорда. Где мы просто учились бы в школе, ссорились из-за пустяков, взрослели. Может быть, тогда всё было бы иначе. — Может быть, — сказал он. — Но это не та жизнь. — Не та. — Она кивнула. — Но мы здесь. И у нас есть шанс. Один шанс всё исправить. Она посмотрела на него, и в её глазах была та самая решимость, которую он видел в первый день их общего заточения. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Усталость. И тихая, почти незаметная надежда. — Мы разорвём петлю завтра, — сказала она. — Ты готов, Драко. Я знаю это. Он не ответил. Только кивнул. Не потому что поверил в себя. Потому что поверил в неё. Они сидели в тишине, и в этой тишине было всё, что они не могли сказать друг другу. Все годы вражды, все месяцы заточения, все слова, которые так и не были произнесены. Где-то в замке часы пробили полночь. День закончился. Завтра он начнётся снова, но теперь он знал, что это «завтра» будет последним. Они договорились. Завтра они разорвут петлю. Она всё ещё сидела рядом. Он не отодвигался. И в этом молчании, в этой пыльной комнате, среди гор старой мебели, они были не одни. И это было единственное, что имело значение. А когда Драко проснулся, он не чувствовал сомнений, только холодную, спокойную решимость. Петля не давала подсказок, не меняла серого света за окнами, не добавляла новых трещин на потолок. Всё было точно так же, как вчера, как позавчера, как сотни «сегодня» до этого. Но сегодня всё было иначе. Сегодня они сделают то, что должны. Он сидел на диване в выручай-комнате, провёл рукой по лицу. Пальцы не дрожали. Впервые за долгое времяне дрожали. Он посмотрел на них, на бледную кожу, на побелевшие пальцы, и не узнал. Эти руки держали палочку, когда он сказал те слова. Эти руки не протянулись, чтобы спасти Селену. Сегодня они сделают то, что должны. Он услышал её шаги, лёгкие, но твёрдые, когда она вышла из своего угла за грудой старых шкафов. Она появилась в проходе, и он посмотрел на неё, пытаясь запомнить каждую деталь. Растрёпанные волосы, которые она даже не пыталась привести в порядок. Простая одежда: юбка и блузка, которые она носила, наверное, уже сотню дней подряд, но которые всё ещё были аккуратно заправлены. На плечах лежал шарф тот самый, серо-синий, с едва заметным распущенным краем, который, был подарком мамы. Он помнил это. Помнил, как она рассказывала о нём, сидя на подоконнике возле разрушенной выручай-комнаты. И глаза. Уставшие, с тенями, которые не исчезали, сколько бы раз ни начинался день заново. — Ты готов? — спросила она. Голос был ровным, но он слышал в нём напряжение. Она тоже чувствовала. Сегодня. — Готов. Она кивнула. Но не двинулась к шкафу. Он тоже не двинулся. Они стояли друг напротив друга, и между ними повисла долгая, тяжёлая тишина. Они знали, что делать. Знали каждое слово заклинания, каждое движение, каждый шаг. План был выучен наизусть, отрепетирован мысленно сотни раз. Но сейчас, когда до конца оставались минуты, никто из них не мог заставить себя сделать первый шаг. Он смотрел на неё, и она смотрела на него. В её глазах не было страха, только ожидание. Ему казалось, что если он отведёт взгляд, то потеряет что-то важное. Что-то, что у них было только здесь, в этой пыльной комнате, в этом бесконечном дне. Она, кажется, чувствовала то же самое. Её пальцы теребили край шарфа и этот жест был таким знакомым, что у него сжалось сердце. Сколько они так простояли? минуту? пять? вечность? — он не знал. Время в петле давно потеряло смысл, но сейчас каждая секунда была наполнена до краёв. Тишина не давила, она была частью прощания, которое никто из них не решался произнести вслух. Наконец Драко выдохнул, просто выпустил воздух, не замечая, что до этого сжимал челюсти так, что свело зубы. Он шагнул к шкафу. Гермиона следом, и половица под ней знакомо скрипнула. Единственный звук, кроме их дыхания и далёкого, почти неразличимого гудения магии в стенах Выручай-комнаты. Они встали плечом к плечу перед чёрным деревом. — Есть что-то… — начал он. Голос звучал глухо, как из-под толщи воды. Он заставил себя посмотреть на неё. В её глазах стояла та самая решимость, от которой всегда перехватывало дыхание. — Есть что-то, что ты хочешь сделать. Перед тем… как всё закончится. Она не ответила. Только смотрела, и он видел, как подрагивают ресницы, как нижняя губа чуть втягивается под зубы, жест, с которым она разбирала сложные заклинания. Просчитывала. Это было так знакомо, что у Драко заныло в солнечном сплетении, будто туда вставили тупую спицу и медленно проворачивали. Ему стало страшно, что он ошибся. Что всё не так понял. Этот страх поднимался откуда-то из живота, липкий и горячий, мешал дышать. А потом она шагнула к нему. Медленно, будто давая время отступить. Он не отступил. Воздух изменил плотность, едва она приблизилась: лаванда, старая бумага, слабый след каминного дыма и под ним и что-то тёплое, живое, принадлежащее только ей. Она подняла голову. Её лицо в полумраке было бледным, но совершенно спокойным. В нём больше не осталось борьбы, только решение, тихое и окончательное, как захлопнувшаяся дверь. — Я хочу узнать, каково это, — сказала она. Голос тихий, без колебаний. — По-настоящему. Хотя бы раз… С тобой. Смысл её слов настиг его не сразу, как запоздалая звуковая волна. А когда настиг, в груди сжалось, и следующие несколько ударов сердца он просто не мог вдохнуть. Она просила о том, о чём он не смел даже думать. О том, чего, он знал, не заслуживал. — Нет, — выговорил он наконец сипло. — Ты не этого хочешь. — Ты не знаешь, чего я хочу. — Знаю. — Он качнул головой и отступил на шаг. Ему нужно было расстояние. — Тебе просто страшно. Она смолчала. Только пальцы сжались на краю юбки, ресницы дрогнули, жест, который он знал наизусть. Она делала так, когда не находила слов. — Это не то, чего ты хочешь на самом деле, — продолжил он тише. — Ты хочешь не бояться. Тишина обрушилась, как падение в воду. Её дыхание, неровное, с короткими задержками. Стук его сердца в висках. Она стояла перед ним с расширенными зрачками, в которых что-то медленно ломалось. Он попал в точку, и от этого пульсировало за глазами, тупая, неизбежная боль. — Ты не прав, — сказала она наконец, и голос треснул. — Не совсем прав. И шагнула к нему снова, давая ему отступить. Он не отступил. — Мне страшно. Да. Страшно, что всё закончится. Что мы не вернёмся. Что я никогда тебя больше не увижу. Но это не значит, что я не хочу. — Она вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Внутри у Драко, там, где он годами затягивал невидимые жгуты, вдруг разжалось: так разжимаются пальцы, до боли долго державшиеся за край, когда наконец решаешь отпустить и падать. Она не просила его быть героем. Не просила быть другим. Она просила просто остаться. — Гермиона… — прошептал он. Голос сорвался на имени. — Я знаю, что ты скажешь. — Она не дала ему закончить. — Что не можешь, что не умеешь, что боишься сделать мне больно. — Она подошла еще ближе. Он чувствовал тепло, исходящее от её кожи, и видел жилку, бьющуюся на виске. — Но я не боюсь. Я не боюсь тебя. И того, что будет потом, тоже не боюсь. Он закрыл глаза. Выдохнул. А когда открыл, во рту появился металлический привкус — привкус собственного страха, который наконец переставал иметь значение. — Хорошо, — выдохнул он. Она не двинулась. Ждала. Он шагнул к ней медленно, будто боялся, что она исчезнет от резкого движения. Коснулся её шарфа. Пальцы скользнули по мягкой шерсти, она замерла. Он стянул шарф вниз, освободил шею, ключицы, плечи и, не глядя, отбросил в сторону. Ткань взметнулась в воздухе и упала у подножия шкафа, мягко, беззвучно. Серо-синяя шерсть на пыльном полу, распущенный край, смутно знакомый изгиб. Драко замер. Что-то кольнуло его — не воспоминание, а его тень. Он смотрел на шарф, на то, как он лежит, и где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулось смутное, почти забытое чувство. Он уже видел это. Уже был здесь. Уже подбирал этот шарф с пола. А теперь он знал. И от этого было страшно. И правильно. И невозможно. Гермиона ждала. Он не смотрел ей в глаза, боялся того, что увидит. Вместо этого посмотрел на открытое горло, на жилку, бьющуюся часто-часто, на ключицы. Коснулся плеча, легко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. — Ты уверена? — спросил он снова хрипло, почти умоляюще. — Да. Он наклонился. Их губы встретились, тепло, сухое и чуть шершавое. Её губы были потрескавшимися, как и его, и прикосновение вышло совсем не идеальным: живым, угловатым, настоящим. Он замер, боясь спугнуть. Она не давила, не требовала, просто ответила, так же тихо, так же осторожно. Её пальцы легли на его плечи и замерли, не сжимая. Тепло даже сквозь ткань рубашки. Он отстранился на секунду, перевести дыхание и увидел её глаза: расширенные, тёмные, без страха. Только доверие и что-то ещё, чему он пока не смел дать имя. Провёл большим пальцем по её скуле, чувствуя, как она вздрагивает, и снова наклонился. Второй поцелуй вышел другим, глубже, без осторожности первых секунд. Её дыхание смешалось с его собственным, и он поймал слабый привкус чая на её губах — бергамот, совсем чуть-чуть. Губы приоткрылись, её язык коснулся его, сначала робко, потом смелее. Он ответил, не думая, просто подчиняясь телу, которое знало, что делать, лучше разума. Пальцы запутались в её волосах, и она тихо выдохнула ему в губы, низкий звук, от которого у него перехватило горло. Её руки вцепились в ткань рубашки на его спине. Она дрожала. Не от холода. Он тоже дрожал, мелкой, неуправляемой дрожью. Пальцы, холодные и чуть влажные, сжали его запястье и потянули за собой, в её угол, за груду старых шкафов, где стояла кровать с балдахином. Здесь было темнее, тишина казалась гуще. У кровати она остановилась, повернулась к нему. В полумраке её лицо стало почти нереальным: бледная кожа, огромные глаза, слабый свет, застрявший в зрачках. Её пальцы коснулись края его рубашки и замерли, спрашивая. Он кивнул. Медленно, одну за другой, она расстегнула пуговицы. Когда рубашка упала, её ладонь легла ему на грудь и скользнула по старым шрамам. Драко вздрогнул, но не отстранился. Её прохладные пальцы скользили мягко, почти благоговейно. — Ты красивый, — сказала она тихо. Он не нашёл ответа, только смотрел на неё, чувствуя, как отпускает изнутри. Она отступила на шаг и потянулась к застёжке на блузке. Пальцы чуть дрожали, но колебаний не было. Ткань скользнула с плеч, открывая бледную кожу с россыпью веснушек, которых он никогда не замечал. Над левой ключицей темнела маленькая родинка. Блузка упала, за ней последовала юбка, мягко, почти беззвучно. В тонкой сорочке она стояла перед ним, и он видел, как поднимается и опускается грудь, как дрожат руки. Она не пряталась. Просто ждала, открытая, уязвимая, и в этой уязвимости было столько силы. Он опустил её на кровать, бережно, но без колебаний. Ткань балдахина качнулась, выпустив облачко пыли, и в воздухе поплыл запах старого бархата, сухого времени и чего-то ещё, едва уловимого, цветочного, как духи, забытые здесь много лет назад. Она легла на спину и посмотрела на него снизу вверх. Он навис над ней на локтях, чувствуя её частое, рваное дыхание на губах. — Если захочешь остановиться, скажи, — прошептал он. — Просто скажи, и я остановлюсь. — Не захочу. Он поцеловал её снова, глубже, увереннее. Её руки обвили его шею. Когда она помогла ему снять с неё сорочку, он замер. В полумраке её кожа почти светилась. Он коснулся ладонью, от плеча к груди, к животу и чувствовал, как она вздрагивает под пальцами, как напрягаются и расслабляются мышцы. Опустился ниже и провёл губами по ключице, по плечу, кожа была тёплой и чуть солоноватой. Она выгнулась навстречу, ногти впились ему в спину, оставляя горячие полулуния и эта слабая боль вернула его в реальность. Её губы обожгли ухо: — Не останавливайся. Пожалуйста. Их тела соприкоснулись по всей длине, кожа к коже. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и её зрачки были огромны, почти чёрные, и в них горело окончательное, бесповоротное «да». Её пальцы легли на его плечи, направляя. А потом он перестал думать. Осталось только движение, медленное, осторожное, и ощущение, как она раскрывается ему навстречу, как подаётся вперёд, стирая последние границы между ними. Её тихий, прерывистый выдох сказал ему больше любых слов. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело принимает его — горячо, тесно, неотвратимо. Она сжала его плечи, не позволяя отстраниться. — Всё хорошо, — выдохнула она. — Продолжай. Он перестал думать. Осталось только её дыхание у его губ, тепло её тела, обнимающего его, и тишина, которая была глубже любой тишины в мире. Он уткнулся лбом в изгиб её плеча, вдыхая запах лаванды и соли, чувствуя, как немеет запястье, и даже не думая переменить позу. Времени не было. Было только «сейчас» — бесконечное, как падение. — Смотри на меня, — прошептал он. Голос прозвучал низко, хрипло, и в нём прорвалась нежность, какой он в себе не знал. — Не отводи взгляд. Она смотрела прямо в его глаза, не отворачиваясь, не закрываясь. В её зрачках он видел своё отражение, крошечное, искажённое и не узнавал себя. Тот, кого он видел, не был сломленным. Не был пустым. Он был живым, окончательно, бесповоротно живым. Движения ускорились, дыхание сбилось. Она вдруг выгнулась под ним, ломая ритм, прижимаясь ещё теснее, и с её губ сорвалось его имя, коротко, судорожно, как удар сердца. Это разбило в нём последний контроль. Мир схлопнулся до одной горячей точки, до дрожи, пробежавшей по её телу, до её пальцев, впившихся в его спину, а потом отпустил. Не волной, а разжавшейся пружиной, оставив его опустошённым, невесомым и дрожащим. Он упал лицом в изгиб её плеча, чувствуя, как тело содрогается, как рвётся дыхание. Она гладила его по спине, по волосам, и он слышал её шёпот, не разбирая слов, только интонацию, успокаивающую, тёплую, как одеяло. Постепенно тишина стала глубже. Они лежали долго. Её голова покоилась на его плече, пальцы чертили невидимые узоры на его груди. Он прижимал её к себе, боясь разжать руки. Но она не исчезала, лежала, тёплая, реальная, и её дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким и спокойным. — Мы не знаем, что будет, — сказала она наконец. Голос был тихим, усталым, но в нём не было сожаления. — Может быть, я вернусь в свой мир. А может быть, в другой. Может быть, мы вообще никогда не встретимся снова. Он смотрел в потолок, на тени, которые плясали на старом балдахине, и не отвечал. Потому что она была права. И потому что он не хотел думать об этом. — Я хочу, чтобы ты знал, — продолжила она. — Всё, что было здесь… это было настоящее. Для меня. Ты не просто часть плана. Ты стал кем-то. Для меня. — Ты тоже, — сказал он. Голос был глухим, но в нём была правда. Она приподнялась на локте, посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Просто смотрела, будто запоминая. — Тогда давай, — сказала она. — Пока я не передумала. Он усмехнулся, коротко, беззвучно. Потом встал, нашёл свою одежду, оделся. Она сделала то же самое. Они не говорили больше всё уже было сказано. У шкафа они остановились. Драко положил ладонь на холодное дерево и закрыл глаза. В памяти всплыли слова заклинания, которые он повторял снова и снова, готовясь к этому моменту. Но прежде чем начать, он обернулся. Гермиона стояла рядом, близко, но не касаясь. Её лицо было бледным, а в огромных глазах застыло всё, что она не сказала. Она смотрела на него так, будто хотела запомнить. Каждую чёрточку, каждую тень, каждую непокорную прядь, упавшую ему на лоб. Он тоже смотрел, не отводя взгляда. Запоминал. Её растрёпанные волосы, в которых путался тусклый свет. Тонкую нитку, снова выбившуюся из шва на плече. Он запоминал всё. Её пальцы скользнули в его ладонь, холодные, чуть влажные, дрожащие. Она сжала их и замерла. Он чувствовал, как бьётся её пульс, быстрый, неровный. И от этого прикосновения — такого простого, такого обычного — у него перехватило горло. Он не отпустил. Сжал её пальцы в ответ и, не разжимая руки, повернулся к шкафу. Древние слова полились тяжело, с хрипом. Шкаф загудел в ответ. Воздух задрожал. Пыль на полу закружилась. Слова становились громче. Шкаф засветился изнутри, сначала слабо, потом всё ярче, заливая комнату призрачным белым сиянием. Мир начал плыть, теряя очертания. Стены Выручай-комнаты задрожали и стали прозрачными, как истончившаяся ткань. Гул нарастал, заглушая всё, но сквозь него он всё ещё слышал её дыхание, частое, рваное и чувствовал её пальцы в своей руке. Он обернулся к ней в последний раз. Она смотрела на него, и в её глазах было всё: страх, надежда, боль, прощание. Свет поднимался вокруг них, поглощая шкаф, комнату, само время. Её губы дрогнули. — Драко, — прошептала она. Он не успел ответить. Белая вспышка поглотила всё. Последнее, что он почувствовал, тепло её ладони в своей. А потом наступила тишина. Глубокая, абсолютная, вечная. И темнота.