Люцидность

Он лежал и смотрел в небо. Чёрное, бездонное, оно висело над ним, как крышка гроба, и звёзд не было, только густая, непроглядная тьма, какая бывает в лесу перед самым рассветом, когда даже луна отворачивается, не желая видеть того, что происходит внизу. Где-то там, высоко над кронами, возможно, ещё теплился свет далёких созвездий, но здесь, на дне лесного оврага, свет был лишь воспоминанием чем-то, что случалось в другой жизни и с другим человеком. Холод поднимался от мокрой травы медленными, неумолимыми волнами. Сначала он просочился сквозь ткань шерстяной мантии, которая когда-то стоила целое состояние, а теперь висела грязными лохмотьями, насквозь пропитанными страхом и потом. Затем пробрался сквозь рубашку, прилип к коже, и Драко почувствовал, как ледяные пальцы сжимаются на лопатках, на позвоночнике, на рёбрах. Каждый выдох вырывался облачком пара и таял в темноте. Нужно было встать. Он знал это где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё цеплялась за жизнь, которая помнила, зачем он здесь и куда должен вернуться. Но тело не слушалось. Мышцы превратились в студень, налились свинцовой тяжестью, и когда он попытался опереться на локоть, рука подломилась с глухим, безвольным стуком. Он снова рухнул лицом в траву. Она пахла прелью, сырой землёй, чем-то сладковатым и гнилостным, что поднималось из глубины, из самого сердца этого проклятого леса. Он не решался обернуться. За спиной стояла тишина, не та спокойная, умиротворённая тишина, какая бывает в саду перед рассветом, когда мир замирает в ожидании нового дня. Эта тишина была другой. Плотной, звенящей, полной чьего-то незримого присутствия. Он чувствовал это затылком, лопатками, каждым волоском на руках, кто-то стоял там, в темноте, и смотрел. Ждал. Откуда-то из глубины леса донёсся звук. Влажный, чавкающий, он разорвал тишину, прокатился под кронами и угас, будто что-то огромное и голодное сделало шаг, а затем замерло, прислушиваясь. Драко заставил себя дышать. Медленно, через нос, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает горло, проникает в лёгкие, смешивается с кровью и страхом. Затем, цепляясь за податливую кору ближайшего дерева, подтянулся и встал. Мир качнулся, деревья поплыли в багровом тумане перед глазами, и он прижался лбом к стволу, пережидая головокружение. Кора была шершавой, она царапала кожу, и эта боль острая, настоящая, была первой настоящей вещью за долгое время. Единственной, что не лгала. Шагнул в лес. Кроны сомкнулись над головой, и тьма накрыла его, словно кто-то опустил тяжёлый, непроницаемый капюшон. Здесь не было ветра, только застоявшийся, густой воздух, пропитанный запахом гниющих листьев, грибницы, сырой земли и того самого сладковатого, приторного аромата, от которого першило в горле. С каждым шагом туман поднимался выше, обвивая лодыжки ледяными щупальцами, словно лес пытался удержать его, замедлить, утянуть вниз. Он шёл, выставив руки, как слепец в лабиринте. Пальцы натыкались на влажные стволы, на ломкие ветки, на липкую паутину, которая прилипала к лицу и не хотела отпускать. Где-то впереди, он убеждал себя, была опушка. Нужно просто идти вперёд, не сбиваясь, не сворачивая. Лес не может быть бесконечным. В конце концов, у всего есть границы. Даже у этого ада. Даже у этой ночи. Ускорил шаг, потом побежал. Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках горячие, саднящие полосы, но он почти не замечал их. Кровь стучала в висках, дыхание рвалось из груди с присвистом, и этот звук, собственное дыхание был единственным, что связывало его с реальностью. Под ногами чавкала грязь, корни выскакивали из темноты, как ловушки, он спотыкался, падал на одно колено, вскакивал и бежал дальше, не чувствуя ни боли, ни усталости. А потом увидел их. Впереди, там, где деревья на миг расступались, образуя подобие тропы, стояли две фигуры. Они были высокими, неестественно прямыми, с руками, вытянутыми вдоль тел. В слабом, призрачном свете, что сочился неизвестно откуда, их кожа казалась пергаментной, туго обтягивающей кости. Они стояли абсолютно неподвижно, лица обращены к нему. Он не различал глаз, только тёмные провалы, но знал, что они смотрят. И ждут. Затормозил так резко, что каблуки пропахали в мокрой листве две глубокие борозды. Рванул вправо, там, в просвете между стволами, стояло ещё одно. Слева, ещё одно. Они не приближались. Просто стояли, перекрывая путь, будто заранее знали, куда он побежит. Будто направляли его с самого начала. Попятился медленно, не отводя от них взгляда, и вдруг ближайший инфернал дёрнул головой резко, как птица, заметившая червя. Сделал шаг. Медленный, тягучий, неумолимый. Драко развернулся и побежал обратно, вглубь, в спасительную темноту, которая теперь не казалась спасительной. Он нёсся без направления. Ветки секли лицо, мантия цеплялась за сучья, ткань трещала, рвалась. Он упал, ладони проехались по острым камням, кожа содралась, но боль была где-то далеко, за пределами сознания. Вскочил, побежал снова. Шаги за спиной не отставали — ровные, ритмичные, они звучали как метроном, отсчитывающий последние секунды жизни. Они не догоняли. Они просто шли за ним. Направляли. Лес сгущался, ветки сплетались над головой в непроницаемый купол. Он потерял направление, давно уже потерял, и теперь бежал просто потому, что не мог остановиться. Каждая тропа вела в никуда, каждый просвет оказывался тупиком, и когда он в очередной раз споткнулся и рухнул на колени, то понял, что не знает, где находится. И никогда не знал. Из тумана прямо перед ним выступила фигура. Ближе, чем все остальные. Инфернал стоял на его пути, высокий, грузный. Спина была неестественно прямой, будто позвоночник его окостенел в последней судороге. Мертвенно-бледная кожа обтягивала череп, скулы проступали острыми углами, рот приоткрыт, словно он забыл, зачем нужны губы. Белёсые, рыбьи глаза смотрели сквозь него и одновременно прямо в него. Драко не успел затормозить. Врезался плечом, и удар вышел глухим, твёрдым, как о дерево. От твари пахло холодом. Не гнилью, не разложением, а именно холодом, как из открытого склепа посреди зимы. И сладковатым, едва уловимым запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Попытался оттолкнуться, но мёртвые пальцы уже сомкнулись на его предплечье. Хватка была стальной: ни усилия, ни напряжения, просто механика, которая не знала усталости. Кожа инфернала, сухая и твёрдая, как старый пергамент, была такой же холодной, как и всё остальное. Драко рванулся, но рука осталась зажатой, словно в тисках. Инфернал дёрнул его на себя, одно короткое, нечеловечески сильное движение. Теряя равновесие, Драко увидел, как приоткрытый рот распахивается шире. Жёлтые зубы, крепкие, как у старого хищника, впились в плечо. Мантия смягчила укус, но он почувствовал давление, тупое, рвущее, а затем горячую вспышку боли. Тварь не жевала. Не рвала плоть. Просто держала его, сжимая челюсти, как капкан. Холод от её губ просачивался сквозь ткань, сквозь кожу, в самую кровь. — Нет! — заорал он, вырываясь. Голос сорвался в хрип. — Нет, нет! Ударил свободной рукой, целясь кулаком в висок. Голова инфернала мотнулась в сторону тяжело, с сопротивлением, как на тугой пружине, но хватка не ослабла. Ударил ещё, костяшки обожгло болью, словно он молотил по камню. Тогда пнул ногой, целясь в колено. Что-то хрустнуло под каблуком, сустав подался, и тварь покачнулась. Пальцы разжались на долю секунды. Драко рванулся назад, выдирая руку, и ударил наотмашь, кулаком по черепу. Голова повернулась с влажным треском, неестественно вывернувшись, но инфернал не упал. Его руки всё ещё тянулись вслепую, шаря воздух, а голова, свёрнутая под невозможным углом, медленно, рывками возвращалась на место. Отшатнулся, прижимая раненое плечо. Из тумана слева и справа донеслись шаги, тяжёлые, ровные. Они приближались. Развернулся и побежал, не разбирая дороги. Старый дуб вырос перед ним, как спасение. Толстые, корявые ветви уходили высоко в крону, и он прыгнул, цепляясь за нижний сук. Кора впилась в ладони, рукав затрещал, но он подтянулся, закинул ногу, полез выше. Ветки скрипели и стонали под его весом, но держали. Он забрался в развилку ствола, туда, где дерево раздваивалось, и сел, прижимаясь спиной к одной половине, а руки обхватили другую — широкую, шершавую, живую. Прижался щекой к коре, чувствуя, как она впивается в кожу, и замер. Внизу они собирались. Он слышал их шаги, тяжёлые, ровные, без суеты. Иногда они замирали, и тогда тишина становилась ещё глубже, ещё невыносимее. Он задерживал дыхание, прижимая кулак к губам, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые онемели от холода. Мышцы затекли, но он боялся пошевелиться. Время остановилось. Минуты текли, как смола, и он не знал, сколько прошло, час, два, вечность. Веки налились свинцом, и он, сам не заметив, провалился в сон, короткий, рваный, без сновидений. Просто темнота. Очнулся от того, что тело накренилось в сторону. Он судорожно вцепился в ветку, но пальцы, онемевшие и непослушные, соскользнули. Он рухнул вниз, ломая сучья, ударяясь плечом, боком, коленом, и наконец спиной о землю. Удар выбил воздух из лёгких, и он лежал, хватая ртом сырой холод, и не мог сделать ни вдоха. Тишина. Только собственное дыхание, рваное, хриплое. А потом снова шаги. С двух сторон. Перекатился на бок, пытаясь встать. Рука наткнулась на обломок — толстую ветку с заострённым концом. Когда первый инфернал выступил из-за ствола, он рванулся вперёд и всадил остриё ему в грудь. Ветка вошла с трудом, плоть была твёрдой, сухой, как спрессованная земля. Тварь остановилась. Он чувствовал, как дерево застревает в кости, как по пальцам течёт что-то холодное и вязкое. Отдёрнул ветку и попятился. Огонь. Нужен огонь. Без огня с ними не справиться. Он знал это, знал всегда, но знание было бесполезным, как молитва на мёртвом языке. Побежал снова. Они шли со всех сторон, бледные фигуры мелькали между стволами, и лес превратился в сплошной лабиринт из теней и звуков. Ноги запутались в корнях, и он покатился по склону — земля, камни, листья, удар подбородком о что-то твёрдое, рот наполнился кровью. Перекатился на живот, вжался спиной в ствол. Нога горела. Подбородок саднил. Во рту стоял металлический привкус. Тени между деревьями зашевелились. Они выходили из темноты десятками. Высокие, бледные, молчаливые. Армия мёртвых не спешила. Они просто шли, ровным, неумолимым шагом, сужая круг. Вот и всё, подумал он отстранённо. Конец. Рука нашарила на земле ветку, тонкую, сухую, с обломанными сучками. Она была похожа на палочку. Бесполезно. Смешно. Но он сжал её до боли в пальцах, выставил перед собой и, глядя в мутные, белёсые глаза ближайшего инфернала. Закричал — просто крик, сорванный, отчаянный, полный всего, что он не мог выплеснуть. Рука дрожала, ветка ходила ходуном, но он держал её, целясь в тварь, будто это могло что-то изменить. Инферналы остановились. Секунда. Две. Вечность. Стояли и смотрели на него, пустые, белёсые, мёртвые. И ждали. Краем глаза, на самой границе зрения, мелькнул серебристый отблеск, холодный, как свет далёкой звезды, как луна, которой не было на небе этой ночью. Он вспыхнул на мгновение и погас, растворившись в тенях между стволами. Первый инфернал шагнул назад. Второй. Третий. Все они одновременно, словно по команде, начали отступать, медленно, бесшумно, растворяясь во тьме, из которой вышли. Через минуту поляна опустела. Только туман клубился у корней, только ветка всё ещё дрожала в его вытянутой руке. Он сидел, прижимаясь спиной к дереву, и не мог пошевелиться. Пальцы всё ещё сжимали ветку, свело судорогой, но разжать их не было сил. Он просто сидел и смотрел, как тьма медленно отступает, уступая место серому, предрассветному сумраку. Небу, которое ещё не стало светлым, но уже перестало быть чёрным. Где-то высоко над головой запела птица, первый живой звук за всё это время. Лес просыпался, но ночь ещё держалась за кроны, не желая отпускать свою добычу. Он заставил себя встать. Нога взорвалась болью, и он застонал, но устоял. Посмотрел на ветку в руке, обычную, сухую, с обломанными сучками. Она спасла ему жизнь. Или он сам спас себе жизнь, поверив, что она может его защитить. Теперь это было неважно. Важно было идти. Он шёл долго. Очень долго. Нога горела при каждом шаге, и он уже не шёл, а ковылял, припадая на здоровую сторону, опираясь о стволы, когда боль становилась невыносимой. Но шёл. Потому что выбора не было. Потому что надо было вернуться самому. Потому что где-то там, в конце этого проклятого леса, горел свет в окне, и она ждала. Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и впереди показался дом. Особняк Розье — тёмный, мокрый от росы, молчаливый. Он выбрался на задний двор, прошаркал по траве, добрался до чёрного хода. Толкнул дверь плечом, она поддалась, и он вошёл в темноту. Коридор. Холл. Лестница. Каждая ступенька отзывалась болью в ноге, но он не останавливался. Шёл, хромая, опираясь на стену, сжимая в руке ту самую ветку, и шёл туда, куда шёл всегда, к малой гостиной, где горел камин. Толкнул дверь. Она сидела в кресле у камина. Пламя отбрасывало на её лицо длинные, дрожащие тени. В руке, чашка чая, почти пустая. На столике вторая, полная, дымящаяся. Будто ждала. При его появлении она даже не вздрогнула. Только подняла глаза. — Живой, — сказала она. Спокойно. Ровно. Драко стоял в дверях, грязный, окровавленный, опираясь на косяк. В руке ветка. Смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему нет названия. — Зачем? — выдохнул он. — Зачем ты это делаешь? Зачем эти тренировки, этот лес, эти твари? — Голос сорвался. Он почти кричал. Впервые за долгие месяцы, кричал, не сдерживаясь. Селена смотрела на него. Спокойно. Не двигаясь. Потом отставила чашку. Поднялась. Медленно подошла к нему, в своей обычной манере, бесшумно, как тень. Остановилась в шаге. — Ты думаешь, я хочу тебя убить? — спросила она тихо. — А чего ты хочешь? — выдохнул он. Она смотрела в его глаза долго. Потом протянула руку и взяла его за подбородок, тем же жестом, что и всегда. Только сейчас в этом жесте не было власти. Было что-то другое. Что-то, похожее на признание. — Ты всё ещё жив, — сказала она. — Значит, урок не прошёл даром. — Она перевела взгляд на ветку в его руке. — И палка у тебя в руках была правильная. Она отпустила его. — Мёртвым ты мне не нужен, Драко. Мёртвые бесполезны. Мне нужен ты живой. Целый. Способный стоять до конца, даже когда нечем дышать. Она отступила на шаг. — Завтрак на кухне. Иди отмойся. От тебя разит страхом, потом и дохлятиной. А потом поешь. Драко стоял ещё секунду. Потом повернулся и вышел, хромая, опираясь на свою ветку. Доковылял до своей комнаты, толкнул дверь и замер на пороге. Всё было так же, как он оставил: пусто, холодно, тихо. Подошёл к старому камину и положил ветку на каминную полку. Она легла криво, свесив заострённый конец, но он не стал поправлять. Просто стоял и смотрел на неё. Палка, которая ничем не могла ему помочь, но он всё равно держал её. Держал и выжил. Потом стянул с себя остатки мантии, рубашку. Ткань прилипла к ране на плече, и он, сжав зубы, отодрал её резким движением. По коже побежала свежая струйка крови. Плеснул в лицо ледяной водой из таза, стоявшего в углу, и долго смотрел на своё отражение в мутном зеркале. Чужое лицо. Осунувшееся. С тёмными кругами под глазами и запёкшейся кровью на подбородке. Он не узнавал себя. Может, и к лучшему. Следующие дни прошли как в тумане. Он отсыпался, ел, позволял телу залечивать синяки и порезы. Селена не трогала его. Почти не говорила с ним. Но её присутствие чувствовалось постоянно, в тишине, которая стала плотнее, в случайных взглядах, которые она бросала на него за ужином, в том, как её пальцы иногда задерживались на его плече, когда она проходила мимо. Она ждала. На четвёртый вечер она позвала его в библиотеку. Он вошёл и остановился у двери. Библиотека тонула в полумраке; несколько свечей горело на столе у окна, камин отбрасывал дрожащие отблески на корешки старых фолиантов. Селена сидела на узком диване у огня, закинув ногу на ногу. В руке раскрытая книга, но он заметил, что она не переворачивает страницы. Просто сидит. Ждёт. — Сядь, — сказала она, не поднимая головы. Он опустился на другой конец дивана, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её тела, но достаточно далеко, чтобы не касаться. Она закрыла книгу, отложила на столик. Подняла на него глаза: в них не было холода, только усталость. — Ты изменился, — произнесла она, и голос её прозвучал почти задумчиво. — Я это вижу. В тебе появилось что-то, чего не было раньше. Какая-то новая, твёрдая грань. Ты больше не ребёнок, Драко. Давно уже не ребёнок. Она замолчала, и в этой паузе потрескивание дров в камине казалось оглушительно громким. — Но ты сам этого ещё не принял. Всё ещё цепляешься за своё прошлое, как за мамину юбку. Всё ещё оглядываешься на то, кем был когда-то, вместо того чтобы принять то, кем ты стал. И кем ты можешь стать. Она подалась вперёд, и теперь их плечи почти соприкасались. Он чувствовал запах её духов — увядающие розы, приторные, душные, — и внутри всё сжималось, как всегда. Она подняла руку и коснулась его щеки: тепло, мягко, почти нежно. — В тебе уже есть сила, Драко. Настоящая. Но ты боишься её признать. Боишься отпустить ту тень мальчика, которым был. А я хочу, чтобы ты наконец вырос. И подалась вперёд, чтобы поцеловать его. Её губы коснулись его, впервые. Коротко, сухо. Драко замер. На долю секунды ощутил тепло её дыхания, сладковатый запах духов, мягкость губ, и что-то внутри сжалось в ледяной ком. Она целовала его. Она, его наставница, его мучительница, единственный человек, который остался в его жизни, целовала его. Он дёрнулся назад. Рука взметнулась и перехватила её запястье прежде, чем она успела коснуться его снова. — Нет. Слово вырвалось раньше, чем он успел подумать. Тихое. Твёрдое. Он держал её руку, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс, ровный, спокойный, совсем не такой, как его собственный, колотящийся где-то в горле. Смотрел на тонкое запястье, бледную кожу, проступающие голубые вены. Не мог поднять глаза. Тишина стала абсолютной. — Понятно, — сказала она. Одно слово. Без эмоций. Без гнева. Просто констатация факта. Она высвободила руку, не резко, но твёрдо. Поднялась и вышла, не сказав больше ни слова. Шаги затихли в конце коридора. Драко остался сидеть, глядя на закрытую дверь. Всё ещё чувствовал тепло её губ на своих. Тепло её запястья в своей ладони. И не мог понять, почему до сих пор дрожит. А потом тренировки возобновились. Она разбудила его в пять утра ударом открывшейся двери. Швырнула на кровать тренировочную мантию. — В подвал. У тебя пять минут. И началось. Тренировки стали жёстче, чем когда-либо. Она гоняла его до изнеможения, до крови, до того состояния, когда тело переставало слушаться, а разум отключался, оставляя только животное желание выжить. Не давала передышки, не позволяла перевести дыхание, не оставляла ни минуты покоя. Заклинания сыпались градом, не Круциатус, нет, она знала, что он научился терпеть боль. В ход шли боевые заклинания, Сектумсемпра, Конфринго, Редукто, от которых не уйти, не увернуться, которые оставляли на теле рваные раны, ожоги, гематомы. И если он падал, она не ждала. Поднимала его сама, рывком за шкирку, как щенка, и снова атаковала. К концу первой недели его тело превратилось в сплошную карту боли. Плечи покрывали синяки, которые не успевали желтеть, поверх старых ложились новые, фиолетовые, почти чёрные. На рёбрах багровела длинная ссадина от заклинания, разорвавшего мантию вместе с кожей, и каждый вдох отдавался в ней тупой, ноющей болью. Левое предплечье рассекал глубокий порез, результат неудачной попытки заблокировать Сектумсемпру щитом, который не выдержал. Порез загноился, потому что не было ни времени, ни сил обработать его как следует; края раны воспалились, и при малейшем движении из-под повязки сочилась сукровица, смешанная с кровью. Каждое утро он просыпался с ощущением, что тело ему не принадлежит. Мышцы ныли так, что даже перевернуться на бок было подвигом. Чтобы сесть на кровати, приходилось опираться на локоть и сжимать зубы, боль простреливала от поясницы до лопаток, и он сидел несколько минут неподвижно, пережидая, пока она утихнет до терпимого уровня. Никто не приходил. Домовики меняли постельное бельё, видели пятна крови на простынях и молча исчезали. Других людей в поместье не было. Только он и она. И тишина. Она не приходила к нему по вечерам. Не говорила с ним, кроме как на тренировках. Не смотрела на него за ужином. Но её присутствие чувствовалось каждую секунду, в боли, которая не утихала, в тишине, которая давила на уши, в холоде, который пробирался в комнату по ночам. Она ждала. И он знал, чего именно. Однажды, когда он лежал на холодном полу, не в силах пошевелить даже пальцем, она опустилась рядом. Чувствовалось её присутствие, запах духов, тепло, исходящее от тела, но поднять голову он не мог. Она долго смотрела на него, и в тишине подвала её дыхание звучало ровно, спокойно, как всегда. — Ты сильный, Драко, — сказала она наконец. Голос был тихим, почти задумчивым. — Ты выжил в лесу. Ты терпишь всё, что я тебе даю. Но сила, это не только умение терпеть. Она замолчала. Слышно было, как потрескивают факелы на стенах. — Я могу продолжать это бесконечно, — сказала она. — Ты знаешь, что могу. Вопрос в том, сколько ты ещё выдержишь. И ради чего. Она поднялась. Шаги затихли в конце коридора. И вместе с ними в голове зазвучали слова, которые она не произнесла вслух, но которые он услышал так же ясно, как если бы она прошептала их ему на ухо. Он знал. Знал с самого начала. И теперь, лёжа на холодном камне, чувствуя, как боль пульсирует в каждой клетке тела, понял: она не остановится. Никогда. Будет делать это снова и снова, пока он не сломается окончательно. Или пока не поймёт, что выход только один. В ту ночь он не спал. Лежал на узкой кровати, глядя в потолок и считая трещины, и ждал. Ждал, когда луна поднимется достаточно высоко, чтобы осветить коридор. Ждал, когда в доме станет совсем тихо. Ждал, когда решимость, которая зрела все эти дни, перевесит страх. Встал, когда часы в холле пробили двенадцать. Оделся, чистая рубашка, тёмные брюки, ничего лишнего. Провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но они всё равно торчали в разные стороны. Посмотрел на себя в мутное зеркало над умывальником. Из отражения смотрел чужой человек, бледный, с тёмными кругами под глазами, с заострившимися скулами и пустым взглядом. Он не узнавал себя. Может, и к лучшему. Коридор был тёмным и холодным. Босые ноги бесшумно ступали по каменным плитам, и он чувствовал, как холод поднимается от ступней к лодыжкам, к коленям, к самому сердцу. Шёл медленно, но не останавливался. Знал, что если остановится, не дойдёт. Дверь в её комнату была в конце восточного крыла. Он стоял перед ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как дрожат колени. Поднял руку, чтобы постучать, и замер. Последняя секунда. Последний шанс развернуться и уйти. Постучал. Сначала послышались шаги, лёгкие, бесшумные, приближающиеся к двери. Потом щёлкнул замок, и створка медленно отворилась. Селена стояла на пороге в тёмном халате, с распущенными волосами, которые волнами падали на плечи. Лицо было спокойным, но в глазах, тёмных, глубоких, он увидел то, чего не замечал раньше. Ожидание. Она ждала. Давно. — Драко, — сказала она. Голос был ровным, без удивления. Как будто она знала, что он придёт именно в эту ночь, в этот час. Он не ответил. Просто шагнул вперёд, взял её лицо в ладони, кожа была тёплой, мягкой, и поцеловал. Медленно. Осознанно. Как человек, который принял решение и не собирается отступать. Она замерла на долю секунды, он почувствовал, как напряглись её плечи, как руки взметнулись, но не оттолкнули, а замерли в воздухе. А потом она ответила, так же медленно, так же осознанно, и её пальцы легли на его запястья, не удерживая, просто касаясь. Она отстранилась первой. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь, что будет дальше? У Драко пересохло во рту. Сердце ударило в рёбра, раз, другой, и замерло где-то в горле. Он знал. Знал с того самого момента, как она впервые коснулась его щеки там, в библиотеке. Знал, чего она ждёт. И сейчас, стоя перед ней в полумраке коридора, чувствуя тепло её тела и запах духов, понял: обратного пути нет. Пальцы дрожали. Колени ослабли. Он не знал, что делать, только ждал, чувствуя, как страх и что-то другое, незнакомое, сворачиваются в тугой узел под рёбрами. — Догадываюсь, — выдохнул он. Она чуть склонила голову, и уголки её губ дрогнули, не улыбка, а тень улыбки. — Догадываешься, — повторила она. И улыбнулась, легко, почти незаметно, но в этой улыбке было что-то новое. Не торжество. Не власть. Тепло. Она кивнула, коротко, почти незаметно. Потом взяла его за руку и ввела в комнату. Дверь закрылась за ними с тихим, окончательным щелчком. В комнате горел камин, и оранжевые отблески плясали на стенах, на тёмных шторах, на её распущенных волосах. Пахло её духами, сладкими, приторными, и чем-то ещё, древесным, тёплым. Она отпустила его руку и отошла на шаг. — Сядь, — сказала она, кивая на кровать. Он сел. Матрас прогнулся под его весом, пружины тихо скрипнули. Она стояла перед ним и смотрела. Потом медленно, одну за другой, принялась расстёгивать пуговицы его рубашки. Ткань сползла с плеч, прохладный воздух коснулся обнажённой груди, но он почти не чувствовал холода, только её пальцы, скользящие по шрамам. Она остановилась. Её взгляд прошёл по его телу, от плеча, где багровел укус инфернала, к рёбрам, покрытым синяками, к левому предплечью, где воспалённый порез до сих пор сочился сукровицей. На груди, животе, плечах, везде были следы её работы. Шрамы, синяки, ожоги. Она разглядывала их, и в её глазах мелькнуло что-то новое. Не жалость. Не торжество. Удовлетворение. Холодное, спокойное удовлетворение мастера, глядящего на дело своих рук. — Моя работа, — сказала она тихо. И провела кончиками пальцев по длинному рубцу вдоль рёбер. — Ты стал красивым, Драко. В тебе появилась сила. Я это вижу. Он не ответил. Она отступила на шаг, и её руки потянулись к поясу халата. Ткань разошлась и упала к ногам. Под халатом была тонкая сорочка, почти прозрачная в свете камина. Он видел очертания её тела, угловатого, худого, с острыми ключицами и выступающими рёбрами. Кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкой сеткой голубоватых вен на запястьях. На левом плече темнела россыпь родинок. Между ключицами поблёскивала тонкая серебряная цепочка. Она шагнула к нему, и он лёг на спину, медленно, не отрывая от неё взгляда. Она опустилась сверху, её колени обхватили его бёдра, и теперь она возвышалась над ним, глядя сверху вниз. Только теперь стянула с себя сорочку, одним плавным движением, и ткань скользнула на пол. Она сидела на нём, обнажённая, и свет камина скользил по её коже, по изгибу бёдер, по тёмным соскам, по тонкому шраму, который тянулся от пупка вниз. Она не была красива в привычном смысле, но в ней было что-то, что притягивало взгляд, от чего невозможно было оторваться. Сила. Власть. И странная, пугающая беззащитность, которую он никогда не видел раньше. — Ты боишься, — сказала она. Голос был тихим, почти нежным. — Да. — Это пройдёт. Она не стала ждать. Её пальцы легли на его грудь, туда, где под кожей колотилось сердце, и медленно скользнули вниз. Не грубо, не требовательно. Скорее изучающе, как касаются дорогой вещи, которую давно не держали в руках. Драко замер. Ладони сами сжались в кулаки на покрывале, он не знал, куда их деть. Она заметила это — он видел, как дрогнул уголок её губ, но ничего не сказала. Её пальцы нашли шрам на рёбрах и задержались там. Она знала каждый из них. Сама их оставила. И теперь касалась так, будто пересчитывала губами. Он не видел её губ, но чувствовал их тепло, оно скользило по рубцам, по впадине живота, по выступающим косточкам бёдер. Дыхание стало рваным. Холод в комнате никуда не делся, но теперь он смешивался с теплом, которое разливалось от каждого её прикосновения, поднималось по позвоночнику, растекалось в кончиках пальцев. Он не хотел этого. Или хотел. Он не знал. Знал только, что тело больше не слушается оно выгибалось ей навстречу, и он ненавидел себя за это, и не мог остановиться. Она взяла его ладони и положила себе на бёдра, просто, спокойно, без слов. Кожа под пальцами была тёплой, гладкой, и он чувствовал, как под ней перекатываются мышцы, когда она начинает двигаться. Медленно. Почти лениво. Его пальцы сжались сами. Она накрыла его руки своими и чуть ускорила ритм. Дыхание её стало чаще, но пульс под его ладонями оставался ровным, спокойным, совсем не таким, как его собственный. Она вела. А он просто лежал и чувствовал, как мир сужается до этой точки, до её тела, её тепла, её власти. И от этого было страшно. И от этого было невозможно оторваться. — Смотри на меня, — сказала она. Голос был низким, хриплым, полным власти. — Не отводи взгляд. Он открыл глаза. Она двигалась над ним, ритмично, глубоко, и её тело выгибалось, принимая его. Ноги крепче обхватили его бёдра, руки упёрлись в его грудь. Он чувствовал каждый её вдох, каждое движение, каждую дрожь. Она наклонилась, и её губы коснулись его уха. — Ты мой, Драко, — прошептала она. — Теперь ты это знаешь. И я никогда тебя не отпущу. Он не ответил. Не мог. Только смотрел в её глаза и чувствовал, как мир сужается до этой точки, до её лица, её дыхания, её движений. А потом услышал её стон, тихий, сдавленный, и почувствовал, как её тело содрогнулось на нём. Она запрокинула голову, и в свете камина он увидел её лицо, не наставницы, не мучительницы. Просто женщины. Живой. Настоящей. Когда она открыла глаза, в них стояли слёзы, настоящие, живые. И улыбка, не торжествующая, не злая, а почти благодарная. Его тело выгнулось помимо воли, он почувствовал, как мышцы сводит судорогой, как из горла вырывается сдавленный, чужой звук, которого он не узнал. В этот момент боль вернулась, острой вспышкой в рёбрах, в спине, во всех местах сразу, там, где ещё не зажили синяки, где кожа помнила каждое её прикосновение. Но вместе с болью пришло что-то ещё. Опустошение. Полное, абсолютное, когда не остаётся ничего, кроме этого странного, тягучего облегчения. Она смотрела ему в глаза, пока это происходило. Не отворачивалась. Смотрела, как он теряет себя. И он ненавидел её за то, что она видела его таким. И ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. За то, что не мог остановиться. За то, что не хотел. Когда всё кончилось, она не убрала руку. Просто лежала на нём, тяжёлая, тёплая, удовлетворённая. Сердце билось ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто это был просто ещё один урок. Она ничего не сказала. Только провела пальцами по его волосам, легко, почти невесомо, и в этом жесте было что-то, чего он никогда от неё не ждал. Нежность? Или просто усталость? Он не знал. Но лежал, не двигаясь, и чувствовал, как простыни намокают под ними, от пота, от крови, от всего сразу. — Ты останешься здесь сегодня, — сказала она наконец. Это был не вопрос. — Хорошо. Она скатилась с него, легла рядом, прижалась спиной к его боку. Взяла его руку, положила себе на талию. — Обними меня. Он обнял. Рука была тяжёлой, чужой, но он обнял. Потому что выбора не было. Потому что он уже сделал этот выбор, когда пришёл. — Спи, — сказала она. Он закрыл глаза. Боль никуда не делась. Но где-то глубоко, под этой болью, было что-то ещё. Тихое, тёплое, почти забытое. Он не один. Она здесь. Рядом. Дышит. И это, наверное, стоило всего. Даже если это стоило его самого.