Воспоминание первое

«История носит художественный характер и не призывает к действиям, описанным в тексте. Содержит сцены, которые могут быть неприятны чувствительным людям». Когда я была маленькой и очень вредной девочкой, мы с братом часто гостили в бабушкином доме. Бывшая актриса, она всю свою жизнь провела в разъездах, прежде чем завершить творческую карьеру и остепениться в живописном местечке Лорелей. Она вышла замуж, а через год на свет появилась моя мама. Дедушка скончался рано, они даже толком не успели пожить вместе. Поэтому неудивительно, что забота о дальнейшем обустройстве дома легла на жену, и вот уже много лет подряд экзальтированная дамочка старалась уместить в этих стенах всю горячность своего итальянского происхождения. Уже повзрослев, я понимаю, что она всегда любила жить нетипично и дорого. Об этом отчётливо говорили колонны в просторном холле, барочные часы на высоченном комоде из красного дерева и даже пол из цельного дуба, а не из паркетной доски. Казалось бы, здесь должен был господствовать фэншуй, но то и дело попадались пёстрые вещицы, в которых находила отражение богатая на события молодость моей бабушки-актрисы. «Он бы никогда мне такое не позволил», — всегда вспоминала она моего дедушку, глядя на тяжёлые пурпурные шторы в пол. Но в то время я жила в другом мире, где ещё не видела ценности вещей и где всё было игрой. Я думаю, вы согласитесь, что в детстве многое выглядит иначе. С возрастом то, что удивляло нас раньше, становится обычным явлением, когда как-то, к чему мы были безразличны, начинает приобретать важность. И, хотя человеческий характер, как и отношения с окружающими людьми, не претерпевают радикальных изменений, всё равно позади столько детских забав и неловкостей, над которыми можно посмеяться, верно же? Вместе с соседскими детьми, моими случайными подружками, мы бегали по огромному особняку, нарушая размеренный и спокойный ритм жизни его обитателей. Звонкий безудержный смех не смолкал ни на минуту, и стук босых ног, отражаясь от высоких стен, мигом разлетался по всему дому. На повестке дня был «Разбойник Робин Гуд». Суть игры заключалась в следующем: «Робин Гуд» должен бегать с рогаткой в руке и отстреливать индейцев. Целый рой девочек в розовых, бирюзовых и голубых платьях с визгом вываливался из распахнутых дверей, а за ними с рогаткой и разноцветными полосками на щеках гнался вышеупомянутый разбойник — я, Алиса Каулитц. Это была главная роль, а я любила быть лидером. Однажды втайне от взрослых я залезла на пыльный чердак, где сумела отрыть школьную форму своего кузена, который давно переехал в Англию и был для нас, по сути говоря, десятой водой на киселе. Серый пиджак, который мог быть в пору только довольно крупному юноше, неловко болтался на моих маленьких плечах, пока Робин Гуд бегал за детьми, устрашающе размахивая рукавами-крыльями. Почти все пали жертвами разбойника. Только одно бирюзовое пятнышко продолжало мелькать в прямом солнечном свете, всё сильнее разжигая мой азарт. Вдруг шелест пушистого платья затих, и погоня прервалась. Тогда я, как старый опытный охотник, притаилась за столпившимися стульями и стала наблюдать за своей добычей, выжидая момент для решительного выстрела. Так получилось, что «индеец» остановился напротив комода с украшениями наверху. Я медленно прицелилась, вздохнула и оттянула резинку, но девочка, даже не подозревая, что на неё готовится покушение, неожиданно отошла в сторону, а шальная пуля угодила прямиком в вазу. Она качнулась, и я, забыв обо всём на свете от страха, выскочила из своего укрытия, но было уже поздно. Ваза с грохотом свалилась на пол, и осколки тонкого фаянса разлетелись по всей комнате. — Ах! — только и успела вымолвить я, прикрыв рот рукой. Растерянная жертва застыла на месте, в недоумении глядя на меня. Я тоже боялась пошевелиться, хотя уже почувствовала тревогу: как бы нас не застали на месте преступления. Девчонка уронила наивный взгляд на пол, на котором красовались остатки того, что несколько минут назад называлось вазой, и из её глаз покатились крупные слёзы. — Что теперь с нами будет! — плакала Виктория. — Тихо ты! — зашипела я, услышав, как внизу началась возня. — Что нам делать?! — в панике зашептала побледневшая подружка. — У нас дома такая же ваза, а мама мне говорила, что она стоит как слетать до луны и обратно. Наверное, это очень дорого, — с этими словами девочка утёрла лицо рукавом своего платья. Было невозможно смотреть на это разнеженное овальное личико, которое отображало крайне ограниченный спектр эмоций. Виктория умела весело хихикать, притом её смех всегда сопровождался хлопаньем в ладоши, кокетливо повизгивать и плакать, часто даже без видимой на то причины. Большую часть времени ей удавалось пребывать в хорошем настроении, за что все её любили. Я же считала, что Виктория — обычная плакса, и ранимость, свойственная людям такого рода, просто помогает им справляться с жизненными трудностями. Ей ничего не стоило разрыдаться, а через минуту вести себя так, как ни в чём не бывало. Просто не существовало таких вещей, к которым она бы относилась серьёзно. Разве что мальчики? Поэтому я не сильно обращала внимание на то, как подруга нервничает и огорчается, а больше переживала за себя. — Бери, — скомандовала я и силой вручила ей рогатку — и быстрее спрячь её! Пока Виктория растерянно озиралась в поисках надёжного тайника, я села на пол и взяла самый крупный осколок. Разглядывая его острые края, я всё ещё сомневалась, совершить ли задуманное. Ведь я уже смутно понимала, что будет больно и, самое неприятное, будет кровь, даже много крови. — Ай! — от внезапной жгучей боли я схватилась за ногу, и тут же на полу, одно за другим, стали появляться маленькие бордовые пятна, будто баночка с гуашью опрокинулась. Да уж. Вдруг я заметила, что всё это время за мной наблюдала шокированная подруга, обернулась и злобно прошипела: — Тебе делать нечего? От этих её больших, наивно распахнутых, как у младенца, и таких красивых глаз стало тошно. — Ты с ума сошла… Я сидела, обхватив руками колени, и равнодушно смотрела в пол. Рана продолжала кровоточить, и я следила за тем, как алые капли снова и снова разбивались о гладкую поверхность. — Так нельзя, нельзя, нельзя, — продолжала сокрушаться Виктория, но я не обращала на неё никакого внимания. Главное, что мне удалось осуществить часть своего коварного плана, а остальное — ерунда. Впереди ещё много чего надо придумать, поэтому раскисать нельзя. Вдруг послышался скрип старой лестницы, и оживлённые голоса мамы и бабушки с каждой секундой становились всё отчётливее. Я вскочила на ноги, Виктория заметалась в разные стороны. Дверь вот-вот откроется! — Отдай! Я вырвала рогатку у неё из рук, и не придумала ничего лучше, как выбросить улику в распахнутое окно. Виктория растерянно посмотрела на улицу, и тут в комнату зашла мама. — Девочки! Её взгляд упал на пол, и лицо моментально приняло обеспокоенное выражение. — Алиса! — мама подошла ко мне, и я попятилась, уже предчувствуя, что мой грандиозный план в любую секунду может рухнуть под давлением этого худого, высокого и переживательного существа. Заметив кровавые следы, женщина ахнула: — И как только ты умудрилась так пораниться… Сколько раз тебе говорить, пустая ты голова, не носись по дому! Я не заметила, как в комнату вошла бабушка. Всё это время она молча наблюдала за нами, а потом упёрлась руками в бока. Это был её фирменный жест: острые локти торчали в противоположные стороны, и она словно стала больше, влиятельнее, не обойти. — Мама, у неё же плохая свёртываемость крови, — чуть не плача, пролепетала моя мать. Виктория, очевидно, чувствовала себя лишней в этой сугубо семейной сцене, но продолжала неловко топтаться рядом со мной, беспомощно озираясь. — Угомонись ты! — резко и неожиданно сказала бабушка. — Порезалась! Всё! Смерть под парусом! После этих слов она ближе подошла к нам, всё ещё не меняя положение рук. — Дети играют и никогда не слушают взрослых, а бог их наказывает за это. Да если бы я из-за всякой ерунды нюни распускала, я б вас не вырастила, ей-богу. Ну, посмотри ты на неё, слёзы в глазах стоят. Дура мамаша! После этих слов она наклонилась ко мне: — Бегала? Вечно ты никого не слушаешься. Вот и отвечай теперь. Ой, моя ваза! Бабушка ахнула и грозно взглянула на меня. Я не на шутку перепугалась, потому что знала: порежься я в десять раз хуже, она бы меньше переживала, чем если бы сломался замок в её любимой сумке. А здесь — целая ваза, да ещё из самого дорогого сервиза. — О, моя вазочка! — глядя на осколки, залепетала бабушка. — Это подарок Франклина на годовщину свадьбы, единственное воспоминание о нашей молодости! — она оплакивала вазу, а я никак не могла понять, почему дедушка выбрал такой бесполезный подарок. Сервиз никогда не доставали из шкафа, и он уныло стоял за стеклом, весь разрисованный блёклыми узорами, а ваза одиноко красовалась на комоде. Но она только напрягала своим присутствием, потому что все постоянно боялись однажды её задеть и разбить. Бабушка посмотрела на меня и покачала головой: — Какая же ты бессовестная девчонка, — отстранённо и холодно произнесла она и добавила: — будешь наказана. И от страха я выпалила первое, что пришло в голову: — Это не я! — Как же не ты? — с большим недоверием произнесла бабушка, скрестив руки на груди. — Кто ж тогда-то? По принципиальному, не терпящему возражений тону мне сразу стало понятно, что переубедить её мне будет трудно, и я вообще не знала, что делать дальше, кроме того, как врать. Тогда, чтобы не выдать своё замешательство, я изобразила притворный плач, судорожно соображая, как объяснить всё то, что здесь творилось. Мама упала на колени рядом со мной, и я выдавила, прерываемая всхлипываниями: — Мы с девочками играли, и я не заметила, как наступила на разбитую вазу! Теперь мои ноги все в крови! — Ну-ка, покажи, — мама дрожащими руками схватила меня за ногу и ахнула. Наверное, мы подняли нешуточный балаган, ведь в комнату забежал папа, а следом за ним гости, чьи-то родители, или тёти, или бабушки с дедушками. — Алиса, почему ты так плачешь? — с порога перепуганно спросил отец и сразу устремился ко мне. — Артур, взгляни, как она ногу себе расшарашила, — уже совсем безутешно плакала мама. «Уж родители мне поверят, — эгоистично размышляла я, пользуясь тем, что они хотя и пытались быть строгими, тут же теряли голову, случись со мной что-нибудь даже совершенно несерьёзное. — Но вот бабушка! Эта бабушка…» Эта бабушка никак не поддавалась всеобщему беспокойству, и всё так же беспристрастно и твёрдо глядела мне в глаза. За меня она мало переживала и оттого была способна критически оценить ситуацию. — О, значит не ты это сделала. Мне стало интересно, на кого же ты свалишь вину на этот раз. — Мама, ты ж видишь, как ей плохо, не до разборок сейчас, — в тишине слабым голосом быстро проговорила моя мама, и от растерянности она даже перестала плакать. Ощутив, что меня поддерживают, я с вызовом взглянула на бабушку, словно говорила: «Ах, раз так, то будет война!» — Это сделал Билл, — нагло соврала я. Как и в любой классической трагедии, так и в семейных разногласиях между мной и бабушкой страдали абсолютно невиноватые люди. Не знаю, почему я решила сделать именно этого чужеземца козлом отпущения. Очень неразумно было наговаривать на Билла, хотя бы потому, что бабушка его, в отличие от меня, просто обожала. Он внезапно пришёл в мою беззаботную жизнь и с первого же дня завоевал расположение всех взрослых, и всё это из-за какой-то аварии. Во мне заговорила обида, всегда мне казалось, что он лучше, а оттого его и любят сильнее. Я больше не была единственным ребёнком в семье, и всё никак не могла смириться с тем, что с этим чужаком приходится делить свою фамилию, а вместе с ней и внимание родителей. Увидев, что никто из присутствующих мне не перечит, я с тем же лицемерием продолжила: — Я видела, как он нёс макет корабля и задел им вазу! Но за ним, видно, никто не успел убрать. Родители переглянулись. — И кто это подтвердит? — никак не унималась бабушка. — Мы должны верить Алисе, потому что никто из девочек не трогал вазу. Тогда остаётся Билл… наверное, — робкий голос Виктории одиноко прозвучал в большой комнате, замершей в ожидании. Позвали брата, который, как монах-францисканец, пропадал в своей комнате и читал книжки. — Что-то не нравится мне всё это, — опускаясь в кресло, наконец заявила бабушка. Она посмотрела в моё раскрасневшееся от волнения лицо и заговорила: — Игры, беготня, а виноватым оказался труженик-Билл. «Труженик-Билл», «умник-Билл», и так далее по списку положительных характеристик. С шести лет, когда мы впервые познакомились, я всегда чувствовала, что мы находимся в постоянном противопоставлении и противостоянии. Мама им гордилась и не упускала возможности похвастаться этим вундеркиндом перед другими, такими же заполошными мамочками, у которых были обычные дети. Они развивались без головокружительных успехов, так, как было положено в их возрасте; допускали ошибки, играли, влазили в неприятности, не слушались и мало чего ещё умели, а поэтому с каждым днём чему-то учились, сами того не осознавая. В общем, к их числу относилась и я. Билл всегда брезговал нашей компанией и никогда не играл с нами, хотя был старше всего на год. Ему нравились скучные посиделки у камина, когда старшие обсуждали политику или рассказывали истории про своих знакомых. И его всегда хвалили и ставили мне в пример. А мне было больно, и я мечтала взять реванш. — Алиса, проказница, поучись у Билла! — Алиса, не будь растяпой, делай, как Билл! — Билли, мы не можем не гордиться тобой. И я считала его высокомерным и заносчивым, хотя он, в общем-то, любил меня. Взрослые создали ему образ, который я презирала и постоянно ждала момента, чтобы наказать его, чтобы он наконец-то оступился, а я оказалась правой. В комнату нерешительно заглянул мальчик со взлохмаченными чёрными волосами. Они хаотично спадали на лоб, и мне всегда хотелось их убрать. Выразительные карие глаза, милая родинка под мягкой полоской губ — словом, сплошное очарование. Краем глаза я заметила, как Виктория, влюблённо уставившись на моего брата, стала прихорашиваться. Но его холодное внимание было далеко от девчонок, и он прямо смотрел на сцену посреди комнаты, а в его уверенном взгляде читалось недоумение и даже какой-то интерес. — Иди-иди, чего стоишь! Посмотри, что ты наделал! Уже ничего вокруг себя не видишь и не слышишь со своими корабликами! Мама заступалась за меня, и от этого было так приятно, потому что такое происходило нечасто. Обычно доставалось мне, и я не жалела о порезанных ногах, хотя царапина по-прежнему назойливо напоминала о себе. Брат остановился возле нас, а я снова попыталась капризничать, но ничего не вышло, и я просто молча всхлипывала, опустив глаза. Как вдруг на его лице появилась озорная улыбка, он не смог сдержаться и засмеялся. — Столько шума из-за этого? — глядя на мою порезанную ногу, которую я жалобно поджала, сказал Билл, и, смеясь, добавил: — Мам, пап, вы серьёзно? — Бессовестный! — сквозь слёзы сказала мама. — Ты ещё дерзишь, когда надо извиняться! Почему не сказал, что разбил вазу? — Мама, я не прикасался к ней, — опешил Билл, и я мельком взглянула на него, уловив сильную обиду в тёмных глазах, отчего внутри что-то ёкнуло, и я быстрее отвернулась. — Я не виноват, — повторил он. Я посмотрела вокруг: мама плакала рядом, отец стоял, скрестив руки на груди, бабушка, откинувшись в кресле, скептически смотрела на происходящее, но тоже молчала. Тогда я повернулась к Виктории, которая неловко мялась в сторонке и только смущённо поглядывала на моего брата. — Бабушка, почему ты молчишь? Неужели и ты считаешь, что я вру? Она же всегда играет с рогаткой, — стал защищаться Билл. — И где ты видишь рогатку? — с издёвкой усмехнулась я. — Спрятала! Алиса, ты лжёшь и сама об этом знаешь! Ты разбила вазу! Ты! Ты! Ты! — не успокаивался он. — Я её не трогала! Молчи! — Сама молчи! — Билл! — прикрикнул отец. Брат, как загнанный зверёк, замолк, а затем злобно взглянул на меня. Все вокруг молчали, и в этой тишине он почти шёпотом произнёс: — Мерзкая малявка, ты ответишь за это! С этими словами Билл кинулся на меня, я заверещала и схватила его за воротник. Сцепившись, мы покатились по комнате, не отпуская друг друга и пытаясь драться. Все повскакивали со своих мест, и начался настоящий бедлам, которого, спрою, ещё не видел этот прекрасный дом. Нас чуть разняли, и всё закончилось тем, что мы оба стояли в противоположных углах комнаты и обменивалась злющими взглядами.