Воспоминание второе

Впрочем, борьба, которая всю жизнь велась между нами, перестала быть такой ожесточённой, когда началась школа. Биллу наука давалась хорошо — от своих одноклассников он отличался усидчивостью и остроумием. Но, когда наступила моя очередь, стало понятно, что и в учёбе я полный антипод прилежного Билла Каулитца. Учитель не упускал возможности пожаловаться на меня родителям: «Этой девочке не хватает сосредоточенности. На уроках она ничего не слушает, а знаете почему? В шкафу ей мерещатся экзотические леса с обезьянками! Дети, глядя на неё, тоже отвлекаются, смеются и шумят, особенно мальчишки. А с мальчишками сладить гораздо сложнее. Между тем они упускают материал, а это нехорошо, так как все темы сильно взаимосвязаны, если говорить про математику». Всё свободное время, добрая часть которого должна была уходить на выполнение домашних заданий, я проводила так, как мне нравилось: увлечённо занималась рисованием, или играла в куклы, или уходила к подружкам смотреть мультики и объедаться мороженым. За уроки я чаще всего садилась поздно вечером, когда уже очень хотелось спать. Следовательно, мои занятия не могли продлиться дольше тридцати минут, а иногда не начинались и вовсе. Такой беззаботный, даже, можно сказать, светский образ жизни не оставлял мне другого выбора. И если ещё со всеми предметами я кое-как справлялась, хотя и учила их только для проформы, то с математикой у меня была самая настоящая беда. В меня был влюблён сосед по парте, который ещё до школы выучил таблицу умножения и был заслуженной гордостью преподавателей. Он всегда разрешал нагло у себя списывать, несмотря на замечания учителей, даже приходил в гости, чтобы делать со мной домашние работы, за которые ставили оценку. Бедняжка Роб был настолько ослеплён чувствами, что никак не мог понять, что я совсем его не люблю. Рыжий, веснушчатый, с красными блестящими губами, этот Роберт, весь какой-то рыхлый, широкий и приземистый, не вызывал во мне ничего, кроме брезгливости. Я чувствовала вину за то, что просто его использую, но и отвергать эту помощь я тоже не спешила. Наверное, ему вполне хватало того, что я просто сижу рядом, иногда улыбаюсь и мило хихикаю с его осточертелых глупых шуточек, раз он всю начальную школу продолжал за мной бегать. Скоро мама стала переживать за мою успеваемость, и тогда начались дополнительные занятия дома. Они проходили примерно так: мама, брат и бабушка вместе со мной садились за письменный стол, открывали ненавистные книжки и начинали свои объяснения. Моя самоотверженная мама сама готовилась к этим занятиям, и я часто видела, как она читала учебник, разбираясь с новыми темами, одна хуже другой. Мама делала всё, что было в её силах, а я так же, как и в школе, ничего не слушала. — Посмотрите на это! Я ей объясняю закономерность, а она, она, — возмущалась мама, указывая на рисунок в углу тетради, — малюет себе! Ой, бьюсь как рыба об лёд, как рыба об лёд! С задачей на скорость сражались вчетвером. Мама заставляла меня рисовать отрезки, чтобы я лучше поняла условие, а когда брат начинал подсказывать, кричала на него: — Пусть сама додумается! Что ты ей всё подсказываешь! Но моё неуправляемое воображение упрямо мешало сосредоточиться. Я рассматривала свои рисунки, которые успела набросать на полях тетради, и думала о том, как их улучшить. Казалось, что собаке стоит сделать хвост попушистее, а женщине — глаза побольше… Ствол у дерева должен быть изящнее, цветы — ярче… Вся в мыслях, я пропускала мамины слова мимо ушей, и рисовать отрезки совсем не хотелось. В какой-то момент мамино терпение заканчивалось, и на смену ей приходила бабушка. Иногда она забывала, что говорит лишнее, и пробалтывалась. Мама сильно злилась на неё за это и один раз даже пыталась отогнать от стола. Кое-как решив одну задачу, я снова надеялась, что урок наконец-то закончится, но не проходило и секунды, как мне подсовывали следующую, и всё начиналось сначала. Я делала вид, что понимаю то, что мне упорно толковали, а сама только и ждала момента, когда смогу вернуться к своим новеньким куклам. Но из-за моего тяжёлого характера обучение длилось часами, хотя могло занять всего несколько минут. Когда мои учителя выдыхались, меня освобождали от занятий на день, но чаще всего на два. Слово «выходной», обычно произносимое бабушкой, отзывалось в моём сердце трепетным благоговением и самым искренним восторгом. Почти все уроки заканчивались скандалом, а тетради и учебники не просыхали от моих слёз. Один из них был особенно драматичным. Он и положил конец нашим совместным занятиям. — Ах, как вы мне надоели! — мой голос дрожал от рыданий, и я по кусочкам разрывала страницу математического сборника. Мама, уже уставшая со мной бороться, упала в кресло и стала пристально смотреть на меня, пока я продолжала плакать, наблюдая за тем, как бумагу одно за другим прожигают солёные пятна. — Мы тебе надоели? Я до сих пор помню интонацию, с которой она произнесла эти слова. Не просто помню, всем телом ощущаю, как по коже проходит холодок, заставляя поёжиться. Мама никогда не вела себя со мной нежно, хотя я всё равно чувствовала, что она постоянно за меня переживает. В других семьях, случайным свидетелем быта которых я становилась, матери часто обнимали своих дочерей и придумывали им ласковые прозвища. Мои подруги, в свою очередь, говорили не мама, а «мамочка» или «мамуля». Я даже представить себе не могла, что когда-либо обращусь так к своей матери. Она держалась строго и немного отстранённо, не любила все эти телячьи нежности, и мне казалось, что так правильно. Но тот её тон, какой-то железный, нехороший, всё равно был мне незнаком и заставил насторожиться. — Надоели… — тихо сказала я, хотя стоило промолчать. — Хочешь нашей смерти! Потом вспомнишь свои слова, только будет уже поздно! — Мучает и мучает… Мать до гроба доведёт! — вмешалась бабушка. До этого она не разговаривала со мной неделю — это был её излюбленный метод воспитания. Мы могли повздорить по любому поводу, и тогда бабушка начинала вести себя неприступно. Как ни старалась я вымолить прощение, как ни пыталась до неё достучаться — она лишь невозмутимо пожимала плечами, твёрдо давая понять: «нет, больше не прощу». Конечно, потом мы мирились: бабушка плакала, говорила, что я не изменюсь и что со мной сложно. Я в который раз обещала, что с того же дня буду примерным ребёнком, она не верила. Да что там, даже я себе не верила. Мне только хотелось, чтобы она наконец-то перестала обижаться. Казалось бы, это должно было подействать, ведь я действительно боялась, когда она начинала молчать. Но проходило время, мы снова ругались, и она снова пускала в ход этот жёсткий приём, который с каждым разом изводил меня всё сильнее. Словно от боли, лицо бабушки исказилось. На секунду глубокие морщины на лбу и возле глаз проступили с большей ясностью. Вдруг она судорожно схватилась за голову и вырвала целый клок седых волос, бросив их на гладкую крышку пианино… Всё произошло так быстро, что я даже не успела испугаться и удивлённо наблюдала за происходящим. Мама подорвалась с места и бросилась к бабушке, которая сразу разрыдалась, закрывая лицо руками. И только тогда я почувствовала, что мне страшно. «Неужели это действительно из-за меня? Неужели это я во всём виновата?» Я стояла неподвижно, а в голове беспрерывно мотались эти два вопроса. Лёгкий озноб прошёлся по телу, на лбу выступила испарина. Я даже не пыталась отвернуться и всё продолжала смотреть, широко раскрыв глаза: впечатление было настолько сильным. Кто-то развернул меня за плечи и крепко прижал к себе. — Не смотри, — прошептал Билл, аккуратно гладя меня по волосам. Когда он пришёл домой, как оказался здесь, я не успела заметить. Но он был рядом тогда, когда я больше всего в этом нуждалась, а значит, остальное уже неважно. Я тихо расплакалась, а брат продолжал обнимать меня. Как-то было неловко, что не могу успокоиться и залью слезами его красивую модную куртку, а он не обращал внимания… — Перестаньте обижать Алису, — спокойно и негромко, но с каким-то внутренним раздражением приказал мой брат. Бабушка продолжала плакать, а мама обернулась в нашу сторону и тут же ополчилась на Билла: — Давай, защищай сестру! Конечно, нас тебе не жалко! До истерики довела, а ты ещё что-то тут… — Мне кажется, вы сами себя до истерики довели, — тем же спокойным тоном ответил Билл. Маму не на шутку злило, что брат на моей стороне, ведь это мешало привычному ходу событий. На душе полегчало, страх начал понемногу отступать, и мне было уже не так плохо. — Набегаешься с ней, всё ещё впереди, — резко проговорила мама, утирая слёзы с тёмных, почти чёрных хищных карих глаз. Наступила тишина, прерываемая бабушкиными всхлипываниями. — Ни один ребёнок не заслуживает к себе такого отношения, — вдруг произнёс брат. Ему никто не ответил. Теперь я понимаю, что тогда была в возрасте, когда хочется свободы воображения, свободы в действиях и желаниях. Когда не можешь променять увлекательный окружающий мир на скудный стол у окна. На тот момент я просто была не готова отказаться от детства. Я никак не могла понять, зачем мне всё это нужно. У меня не было цели, ради которой бы хватило сил делать то, что надо, или, другими словами, то, что не хочется."Человек всю жизнь в основном делает то, что он не хочет, он всю жизнь себя заставляет», — всегда говорила моя мама. И сегодня я должна признать: её строгость приучила меня к этому.

***

Ночью я пробралась в комнату брата, которая располагалась на втором этаже под самой крышей. Там никого не было, только широкий луч лунного света одиноко падал из распахнутого мансардного окна. Я подошла к стене, у которой всегда стояла деревянная лестница, и, оценивающе осмотрев её, аккуратно поднялась на первую ступеньку. Немного постояла на ней, словно сомневаясь в чём-то, а затем медленно и осторожно продолжила свой путь. Высунувшись, я остановилась и посмотрела по сторонам. Билл сидел на лестнице, которая лежала под небольшим углом и была плотно прикреплена к черепице. Тогда я заметила, что он увлечённо читал какую-то книгу. — Билл, — негромко позвала я. Он закрыл книгу и быстро обернулся. — Алиса? Что ты здесь делаешь? — Помоги мне, — сказала я, и брат протянул мне руку. Мы переползли на лестницу и уселись на длинной широкой ступеньке. — Дурочка, и зачем ты только сюда полезла, — пожурил меня старший брат. — Билл, знаешь, — после недолгого молчания заговорила я, глядя вниз, на листву, отливавшую серебряным блеском. — Мне почти тринадцать, а я ни капельки не взрослая. Все эти дурацкие представления… ну, ты, мама, бабушка… — Что я, мама, бабушка? — не мог понять Билл. — Я про занятия говорю, — сказала я, а после продолжила уже быстрее: — Я не исправлюсь. Так нельзя. Билл, я понимаю, что так нельзя, но разве вы думаете, что мне проще? Вдруг к горлу подступил комок, я закрыла лицо руками и расплакалась. На минуту я почувствовала себя каким-то изгоем. Мне казалось, что от меня все отвернулись, что я больше никому не нужна. Тогда я остро ощутила, что осталась совсем одна наедине с ворохом нерешённых проблем. Что-то внутри словно подсказывало, что дальше нужно самой решать, какой будет моя жизнь. И я начала бояться, что не справлюсь, хотя подсознательно уже успела почувствовать надежду. Она была ещё очень слабая, но этого хватило, чтобы понять, что у меня есть шанс начать всё сначала, наконец-то освободиться от постоянной вины и, что самое главное, больше ни от кого не зависеть. Но сомнения ещё продолжали меня тревожить, и я всхлипнула. — Билл, я всё разрушила, — упавшим голосом прошептала я и снова уронила голову на руки. Брат молчал. — В жизни есть вещи, которые ни за что не изменятся, если только ты сам этого не захочешь. Если ты их не изменишь, никто другой за тебя этого не сделает. Понимаешь, все мы, как бы ни хотели помочь, стараемся напрасно, пока ты не заставишь себя учиться. Его слова с резкой отчётливостью прозвучали в ночной тишине, и вдруг я осознала, как на самом деле всё просто: стоит лишь понять, что только мне и никому другому суждено играть главную роль в своей жизни. — Ну, хватит плакать, — одной рукой брат обнял меня за плечи, и я, шмыгая носом, прислонилась к его груди. — Смотри, — Билл указал на небо. Я подняла голову и затаила дыхание. Под раскинувшимся куполом тёмно-синего цвета, почти чёрного из-за своей глубины, красовались мерцающие звёзды. Каждая из них слегка подрагивала, словно от тёплого ветра, и мне казалось, что они живые. — О! Малая Медведица, — восторг охватил меня, и я рассмеялась. Казалось, что для счастья нужно только меньше смотреть под ноги и больше — на небо. Малая медведица, как искусная фреска, нанесённая кропотливым мастером на небесный свод, обрамляла его вместе с другими хаотично разбросанными блестящими точками. — А Большая здесь не бывает? Никогда- никогда? — Наверное, нет, — ответил брат, так же мечтательно глядя на далёкие звёзды. — Билл, а почему одни ярче других? Это зависит от того, насколько далеко они от нас, верно? Я не первый раз задавала этот вопрос. Помню, что мама даже читала мне выдержку из научного журнала по астрономии. Но всегда, когда удавалось полюбоваться звёздным небом, мне хотелось вести заумные беседы о космосе и каждый раз осознавать, насколько мало известно человечеству. — Да, именно, — ответил брат. — Самые крошечные из них могут быть в тысячи раз больше солнца. — В тысячи раз? Было удивительно, что где-то, пусть даже в бесконечной вселенной, найдётся звезда, превосходящая само Солнце. Билл взглянул на меня, и его лицо приняло умилённое выражение. — Чего ты на меня смотришь, — в недоумении спросила я и нахмурилась. — Люблю, когда ты злишься, дурашка. Я старалась сохранять недовольный вид, но не смогла сдержаться и разулыбалась. Билл снова обнял меня. — Дурашка ты моя, — говорил брат, и по мягкой интонации этих слов я чувствовала, что он улыбается. — Скажи… А ты веришь в инопланетян? — внезапно поинтересовалась я, разглядывая ночное небо. Билл тихо усмехнулся. — Верю. Отчего ж не верить. — А я вот думаю, что жизнь существует только на нашей планете. — Почему ты так решила? Вселенная — это ведь целая бесконечность, не может быть, чтобы там больше никого, кроме нас, не было. Я уверен, что жизнь ещё много где существует, только, может, в другой форме, — заспорил брат. — Так почему они не общаются с нами? Неужели им не хочется поддерживать связь с живыми людьми в этом пустынном мраке, — не уступала я, — разве им не одиноко? — Значит, они и так получают нужную информацию. Без общения и без дружбы. Допустим, следят за нами, но мы просто об этом не знаем. — Почему бы и не дружить… Хорошо было сидеть так, обнявшись, и гадать о том, что происходит там, далеко наверху. Мы фантазировали о вымышленных цивилизациях, которые скрывались в самой глубине этого тёмного неба и с которыми, скорее всего, никому не удастся встретиться. В мыслях я уносилась туда, к звёздам, прочь от земных забот, от вечно недовольных родителей, школьных учителей с их косными наставлениями и надоедливых сверстников. — Билли, — бабушкин голос вмиг нарушил царившую вокруг безмятежность, и мы напряжённо прислушались. — Дорогой мой, не у тебя ли сестра пропадает? Билли! Не притворяйся, что не слышишь. Ну-ка, — я услышала, как скрипнула лестница: бабушка поднималась на второй этаж. — Давай-ка убираться отсюда, — торопливо заговорил брат. — Не хочу, чтобы узнали про это место.