Воспоминание седьмое

Казалось, что эта осень никогда не закончится. Сначала я думала, что тот откровенный разговор стал точкой невозврата для нас обоих и что всё обязательно изменится, изменится навсегда. Но Билл вёл себя, словно ничего не случилось, и такая неожиданная категоричность оставляла его где-то за пугающей стеной, куда доступ мне был запрещён. Всё это заставляло задуматься: может, я и правда настолько сильно ошибалась? Наступило тяжёлое время, когда мне заново пришлось учиться жить под одной крышей с человеком, для которого можно быть только сестрой, но отныне не прошло ни дня, чтобы я не мучилась от предельной неловкости своего положения, когда все карты раскрыты, и ты чувствуешь себя побеждённой. Я терялась в догадках, что же значило это спокойствие: или он действительно меня осуждает, или просто издевается лишь оттого, что не может ответить взаимностью? — А какие там шикарные виноградники! — мама без устали рассказывала о прекрасном путешествии, суетясь за обеденным столом, который весь был завален бумажными пакетами с сувенирами и сладостями. Она с ног до головы засыпала нас своими впечатлениями, отчаянно стараясь не забыть ни одну, даже самую незначительную деталь, словно эта информация определяла наше дальнейшее существование. Билл стоял, скрестив руки на груди, и равнодушно слушал о восхитительной Франции. Иногда он мог бегло улыбнуться, просто для того, чтобы родители ничего не заподозрили, и было так тяжело смотреть на то, как он притворяется, что я скорее отвела глаза. — А, а вот это фиалки в сахаре, — пакет громко зашуршал, и мама достала маленькую жестянку. Я протянула руку и вдруг заметила, что мои пальцы дрожат. — Алиса, что это? Ты волнуешься? Или у тебя так всегда? — спросила она так, словно я в чём-то провинилась. — Нет, конечно, не всегда! Просто ни разу не пробовала такое, — поспешно заговорила я и тут же принялась снимать крышку. Цветы в сахарном сиропе — та ещё диковинка, уже сумевшая меня заинтриговать, на деле оказалась ничем не лучше обычного драже. Несчастные фиалки засохли и сморщились, отчего их цвет сменился с нежно-голубого на концентрированный синий, а знакомый запах был настолько резким, что казалось, будто на них пролили стойкий парфюм. Взяв одну, я принялась медленно жевать, но сразу же поморщилась. — Фу, какие они химозные, — вытирая рот пальцем, сказала я и повернулась к Биллу: — На, попробуй. — Н-нет, оставь себе, — чуть слышно выговорил он, и внезапно я встретилась с увлечёнными глазами, которые с нескрываемым любопытством следили за тем, как мои пальцы медленно скользили по губам, пытаясь убрать остатки сахара. Я замерла. От этого странного взгляда всё внутри как будто съежилось, и не прошло и секунды, как баночка с фиалками выскользнула из рук. — Алиса, — мама покачала головой, но я лишь уныло взглянула в окно. У ног валялась перевёрнутая жестянка, и маленькие цветы рассыпались вокруг, а я стояла на том же месте и грустно смотрела на серое небо. — Что-то ты сегодня как с луны свалилась, — мама подошла ко мне ближе и осторожно улыбнулась, словно пыталась войти в доверие, — чего грустишь? Может, что-то произошло? — с этими словами она взглянула на Билла, который, прислонившись к стенке, наблюдал за нами откуда-то из тени. — Всё нормально, мам. — Я осмотрелась. — Что ж, судя по всему, вы неплохо отдохнули. Намного лучше, когда рядом нет глупых подростков, от которых одни проблемы, правда? — с тихой озлобленностью сказала я и, не дожидаясь ответа, быстро вышла из комнаты.

***

Когда мы дружим, мы ведь тоже отдаём кому-то своё сердце. Придёт время, и однажды ты осмелишься протянуть его, бьющееся и живое, и даже не задумаешься о том, что получишь взамен. Его заберут, но может случиться так, что твоя искренность навсегда останется обычным пожертвованием. Когда-нибудь ты устанешь гореть один, и тогда дружба перейдёт в разряд стандартных отношений взаимного пользования. А это больно. Больно. — Давай запишемся в фонетический кружок, — как-то раз, когда на улицах уже таял февраль, сказала Ингрид, пока мы вместе шли по школьному коридору. — И с чего бы это вдруг? — угрюмо поинтересовалась я, а сама уже мысленно вздохнула: вот опять придётся её выручать. — Родаки приказали подтянуть английский. В Италию с собой берут. На лето. Но я только пожала плечами, и она принялась нетерпеливо дёргать меня за рукав: — Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Насколько я помню, там занятия каждый понедельник, — я ещё пыталась упрямиться, — а у меня и так работы много. — Алиса, ну мне одной страшно, — подруга капризно надула губы. — Давай хотя бы первый раз вместе сходим. Там… там всех берут. И парней много классных… — А, так ты туда из-за парней? — Нет! — спохватилась Ингрид. — Я же говорю, родители сказали. Да и оценки у меня оставляют желать лучшего. Ты же знаешь, английский — не моё… Можно подумать, будто математика — это твоё. Я устало вздохнула: — Как мы будем туда успевать? Причём каждую неделю. Они же вечером? — Вечером, в семь. — Ну вот. — А зачем каждую неделю? Ты потом можешь вообще не приходить. Понимаешь, мне надо освоиться, я ведь там совсем никого не знаю. А одна я без тебя не могу, — затараторила подруга, и тогда я поняла, что придётся согласиться. Может, хотя бы на один вечер появится повод сбежать из дома, который постепенно превращался в тюрьму, где даже один неосторожный взгляд мог стать смертельным. Мы с Биллом были заточены в клетку: мы скрывали, что мы запутались, скрывали от родителей, друзей, знакомых, скрывали от самих себя; мы как будто ходили в кромешном мраке, всё ещё пытаясь отыскать утерянную тропинку, а в душе, как ни старались этого не замечать, жило тягостное осознание, что пути назад к прежней, уютной реальности, где всё было понятно и легко, уже нет. И в этой клетке с ним больше не было безопасно: чего теперь ждать друг от друга? Я чувствовала себя в ловушке, где с одной стороны — общество, а с другой — он, который точно так же сходит с ума, и неизвестно, на что теперь способен. Прежний уклад жизни стремительно и бесповоротно рушился, уступая место полной душевной анархии, в которой все границы постепенно становились размытыми. — Ну так что, пойдёшь? — нерешительно спросила Ингрид, с надеждой заглянув мне в глаза. — Ладно. Но только один раз, — предупредила я, глядя на то, как оживилось лицо моей подруги. — Ой, супер! Обещаю, тебе понравится.

***

— Ну же, открывай быстрее, — с нетерпением сказала я, когда Ингрид как вкопанная остановилась перед дверью. — Ой… Мы и так опаздываем… Может, не сегодня? Невмоготу стало слушать, как она бормочет, и я грубо дёрнула за ручку и прошла вперёд, а подруга радостно засеменила следом. Учитель ещё не пришёл, но народ уже успел собраться, и все весело беседовали друг с другом. Вдруг я столкнулась с внимательным взглядом: прямо с первых столов на нас смотрел молодой человек в костюме, который из-за своего небольшого роста напомнил мне синее пятнышко. От внезапного и уже такого безраздельного внимания я сразу как-то растерялась, и мы быстро прошли между рядами и тихо заняли место у окна. Почему-то при упоминании слова «фонетист» в голове сразу же возникал образ неприятной пенсионерки в какой-нибудь белой блузке в горошек, которая не умеет общаться с людьми без своего типичного менторского тона. Но в класс зашла улыбчивая женщина в очках, и, приветствуя пришедших, сразу отметила: — О, вижу новые лица! Это хорошо. Будем знакомиться. Она представилась, после чего каждый из присутствующих должен был немного рассказать о себе. На удивление, этот кружок объединял не только старшеклассников: всего пятнадцать человек, а это и студенты, которые приехали домой на каникулы, мотивированные ученики из других школ и даже те, кто уже начал зарабатывать. Ингрид без конца оборачивалась и крутила головой, чтобы рассмотреть говорящих, и вскоре я узнала, что Юрген, этот загадочный парень с первой парты, совсем недавно окончил университет и теперь работал учителем английского. Когда очередь дошла до нас, мы с подругой быстро переглянулись, и тогда я сказала: — Меня зовут Алиса. Я учусь в школе и пришла сюда, чтобы… — я задумалась: на самом деле я ведь вообще не собиралась сюда идти, и нужно было срочно что-то придумать, — чтобы усовершенствовать своё произношение. — Очень тебя понимаю, — вдруг обратился ко мне Юрген. Я смутилась: он слушал? Но разве ему не должно быть всё равно? — О, это прекрасно! В таком случае вы на правильном пути, — учительница улыбнулась мне своими блестящими глазами и перевела приветливый взгляд на мою соседку. — Я Ингрид. Я тоже учусь в этой школе, — после этих слов подруга усмехнулась. — Поняла вас, — со смехом сказала наша преподавательница, и цепочка знакомств продолжилась. Наконец, когда каждому дали слово, блондинка подошла к доске и сказала: — А теперь, раз уж мы тут все собрались, поговорим об интонации. Сегодня мы начнём с нисходящего тона…

***

— Реter Piper picked a peck of pickled peppers. Pee-ter. Pick-led. Pickled peppers. P. P, — я перевернула страницу и вновь приступила к чтению: — A peck of pickled… peppers Peter Piper picked. If Peter Piper picked a peck of pickled peppers, where's the peck of pickled peppers Peter Piper picked? Фух, — я вытерла лоб. Всё-таки фонетика — это сложно. И вот как только Ингрид не делает домашние задания? Ей всегда весело и смешно, а я, вместо того чтобы давно закончить с этим кружком, уже битый час сижу над глупой английской скороговоркой. — Так, ещё раз. Реter Piper picked a pe… — Что ты делаешь? Я вздрогнула и быстро обернулась. Билл стоял у входа, а на лице застыло скептическое выражение. Но не успела я ещё ничего сказать, как он направился к письменному столу и остановился рядом, глядя на страницы раскрытого учебника. — Я же иду сегодня вечером. Это наше домашнее задание, — внутри я сразу напряглась, словно меня застали за чем-то незаконным, и очень хотелось доказать, что ничего плохого я не делаю. — Ужас, правда? — Ты не собиралась продолжать туда ходить, — сказал брат, всё ещё рассматривая мелкую транскрипцию, которая для него наверняка была хуже азбуки Морзе. — Я решила, что, может, стоит попробовать… — А что это? — спросил он и, по-хозяйски склонившись надо мной, пальцем указал на упражнение в книге. Билл терпеливо ждал ответа, а я молчала, уставившись в учебник, каждой клеточкой своего тела чувствуя на себе его тёплое, шумное дыхание. Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Внутри — боль струны, натянутой настолько сильно, что ещё чуть-чуть — и лопнет, эта боль безостановочно крепчает, всё сильнее заглушая собой живую, наполненную звуками улицу из открытого окна. Вдруг моё восприятие действительности обострилось до предела, но уже через секунду текст поплыл перед глазами, и тогда я осознала, что балансирую на тонком канате, когда одно неправильное движение — и ты уже падаешь в пропасть. — Это звук шва, — с усилием произнесла я. Брат тихо засмеялся: — Шва? И чего же он привязался ко мне! — Да, шва, — с этими словами я резко встала, очень уж хотелось поскорее выпутаться из этого тесного, неловкого контакта, и в спешке принялась собираться. Он смотрел на то, как я торопливо ходила по комнате туда-сюда, растерянная, злая, а у меня никак не получалось успокоиться, скрыть своё волнение, которое тяжёлым стуком билось в хрупкой груди. Нет, я не хочу. Я хочу, но не надо это. Всё это чёртово не надо! Не надо, несмотря на то что хочу.

***

— Звук «и», — решительный взмах руки — и доска уже ярко расчерчена белым мелом. Если так посмотреть, готовое поле для игры в крестики-нолики, но на самом деле это было схематичное обозначение ротовой полости. — Вот смотрите. Тело языка продвигается вперёд, в то время как кончик плотно упирается в нижние зубы. «И». Слышите? «И». A bit. — «A bit», — тут же отозвались мы дружным хором. Фрау Кляйн посмотрела на меня с улыбкой. Кажется, у меня неплохо получилось. Она носила яркую красную помаду, и мне нравилось смотреть на то, как она разговаривает. Увлечённо следя за тем, как энергично и легко меняли положение её губы, я шёпотом непроизвольно повторяла за ней, как будто снова училась говорить. — Ты прямо как американка, — заметила Ингрид, когда мы начали практиковаться, и весь класс загудел, стараясь выговорить непривычные сочетания букв. — Серьёзно? — я не смогла скрыть довольную улыбку и рассмеялась. Неужели и правда так хорошо? Учительница медленно проходила между рядами, словно плыла в шумном изобилии слов и звуков, и внимательно слушала каждого, с ювелирной точностью стремясь исправить все ошибки. Закончив с первым упражнением, я подняла глаза и снова взглянула на Юргена, который сидел прямо перед нами. Также не замечая никого вокруг, он усердно прочитывал слово за словом, а я рассеянно смотрела ему на шею, с которой мягким пухом спускалась дорожка рыжих волос. Фрау Кляйн незаметно подошла к нам и прислушалась. Я спохватилась и, быстро опустив голову, снова взялась за чтение. — Постарайтесь говорить с нисходящим тоном, — мягко попросила она мою подругу, на что та лишь неловко улыбнулась. — Давайте ещё раз. Bitten. — Bitten, — выдавила Ингрид, но снова ничего не вышло. Я отвлеклась от книги и посмотрела на них, а сама уже начала беспокоиться, что и мне, как попугаю, придётся повторять одно и то же. — Хорошо, теперь вы, — сказала фрау Кляйн, когда наконец отпустила мою замученную подругу. — Bitten, — после небольшого молчания тихо сказала я. — Очень хорошо. Звук «и» у вас есть. И даже тон соблюдаете, — улыбаясь, обратилась ко мне учительница, а затем быстро подошла к доске. — Замечательно, друзья. Все молодцы. А сейчас переходим к долгому звуку. Полностью поглощённая динамичным ходом урока, я едва успевала следить за тем, как летели часы, и мы всё так же продолжали заниматься, не обращая внимания на усталость. Вокруг было столько всего интересного, столько нового, что глаза разбегались, и я уже позабыла о том, как ещё пару дней назад сопротивлялась, прежде чем смогла заставить себя пойти. Я полюбовно взглянула на Ингрид. Возможно, сейчас ты даже не догадываешься, как, сама того не зная, дала мне что-то жизненно необходимое. Ах, если бы не ты, я никогда бы не узнала об этом кружке, который невзначай стал для меня единственным убежищем. Лишь тогда я не чувствовала липкий, навязчивый страх, порой настолько сильный, что своей железной рукой ненадолго перекрывал дыхание, медлил, не желая отступать, так что подкашивались колени от мучительного ожидания спасительного глотка воздуха. — «Red eye — red dye», — прочла фрау Кляйн и обратилась к классу: — В каком случае красный глаз, а в каком — красная краска? — Красная краска во втором, — тут же ответила я, и учительница с улыбкой кивнула. — Правильно, это и есть наша потеря взрыва. Итак, тренируемся: «black ape — black cape…» Все загалдели старательно, громко, а я всё никак не могла отыскать нужное упражнение. Сгорая от нетерпения, я с шелестом переворачивала страницы, что очень контрастировало с моей приунывшей подругой, которая уже утомилась тренироваться и скучала, грустно глядя в книгу. — Девочки, можно я с вами? Я поняла, что обращаются к нам, и на минуту оторвалась от своих поисков. Юрген сидел вполоборота и улыбался, а я ещё даже не успела поверить, что это говорит именно он. — Давайте так: вы читаете любое словосочетание, а я должен разобрать слова. Можешь ты меня сначала проверить? — он посмотрел мне в глаза.— Твоё произношение поразительно. Я привыкла думать, что так бывает только в фильмах о любви с их избитым и тем не менее никогда не надоедающим сюжетом, а потому легко смутилась от его улыбки и таких очевидных комплиментов. Я заметила, что Ингрид, глядя на нас, не сумела подавить смешок, и сама вдруг тоже засмеялась, а когда поняла, как это было некстати, вся залилась краской, но всё равно не получалось стать серьёзней: — Вот вы меня похвалили, а теперь я с ошибками прочитаю… — Брось, я ещё не настолько старый. Давай на ты, ладно? Я доверчиво взглянула на Юргена, задержалась на несколько секунд, с любопытством рассматривая его бледное лицо, а после вновь опустила голову. Еле слышно перевела дыхание, чтобы успокоиться, и начала читать: — Bright eyes. Он тут же придвинулся ещё ближе и произнёс: — Хм… bright eyes? — Д-да, — промямлила я, боясь оторваться от книги. Как неловко! Ну что ж, придётся потерпеть. Он просто хочет лучше слышать, в классе ведь и вправду слишком шумно… — Теперь ты, — улыбаясь, обратился он к моей соседке. — Herb bread, — охотно прочитала Ингрид и стала смотреть на нового знакомого. Усмешка не сходила с тонких губ: Юрген с его странной настойчивостью явно забавлял мою подругу. — Herb bread? — Да! — сказала Ингрид и весело засмеялась. Изумлённая, невинная улыбка, вмиг усыплявшая любую бдительность, и тем не менее от меня ей всё равно не удалось утаить, как глаза молодого человека алчно блеснули, прежде чем всё сменилось ответным смехом. Когда урок закончился, мы попрощались с учителем и, довольные своими небольшими успехами, как обычно поспешили на улицу. Но не успели мы дойти до лестницы, как вдруг Юрген поравнялся с нами: — Знаете, я хотел сказать, что мне очень понравилось с вами работать. Мы быстро переглянулись, и Ингрид сразу же замедлила шаг, расплываясь в счастливой улыбке: — Ой, а нам тоже очень приятно! Завязался непринуждённый диалог, а я всё до последнего отмалчивалась и только изредка растерянно поглядывала на свою подругу. — Ты Алиса ведь, верно? — обратился ко мне Юрген. — Да, Алиса, — я кивнула. — А ты? Клэр? — Нет, Ингрид, — быстро пробормотала подруга и как-то сразу приуныла. — Рад знакомству, — просто ответил Юрген, даже не думая извиниться. На выходе из школы я замешкалась и отстала, а когда наконец-то вышла на улицу, то увидела, как они стояли чуть поодаль и весело беседовали. Нет, Ингрид слишком хорошо умеет ладить с парнями, чтобы я смогла составить ей хоть какую-нибудь конкуренцию. Я разочарованно вздохнула и пошла к ним, но Юрген неожиданно стал рядом со мной, и мы начали спускаться с крыльца. — Тебя всерьёз интересуют иностранные языки? — спросил он у меня. Я улыбнулась и, не поднимая глаз, ответила: — Единственное, чем я по-настоящему люблю заниматься, — это живопись. — О, так это прекрасно! Знаешь, ведь сейчас любая творческая работа очень денежная. Возьми хотя бы тот же дизайн. То ли от дороги, застывшей в оранжевых огнях фонарей и магазинов, по которой время от времени пробегали машины, на миг заставляя её оживать и подрагивать, то ли оттого, что он говорил со мной, тот весенний вечер казался таким свежим и красивым, что хотелось танцевать. — Вы правда так считаете? — я посмотрела на него, но Юрген ничего не сказал и только разулыбался. — Кажется, мы договаривались… — Ой, я совсем забыла! Просто… просто ты выглядишь как человек, к которому хочется обращаться только на «вы», — призналась я и взглянула на Ингрид, которая всё это время тихо хихикала. — Да? Не замечал за собой такого, — удивился Юрген, а затем добавил: — Что ж, мне пора. У меня там машина… — Спасибо за компанию! — наверное, если бы не Ингрид, я бы так и продолжала, не говоря ни слова, расстроенно смотреть ему в глаза. — Спасибо, — негромко произнесла я и поспешно отвела взгляд. — И вам спасибо. А вы здесь рядом живёте? — Алиса рядом, на соседней улице. А мне ещё нужно успеть на последний автобус, — смешливо сказала Ингрид, и я вновь взглянула на Юргена. — Это хорошо, что вы решили ходить на кружок. Приходите, пожалуйста, и дальше, — на последних словах он посмотрел на меня, и тогда мне показалось, будто на самом деле нужно было сказать приходи, если бы не элементарная вежливость. Попрощавшись, мы пошли к остановке. Сперва молчали: наверное, каждой ещё нужно было привыкнуть к такому радикальному вмешательству в нашу однообразную жизнь. Вдруг я взглянула на Ингрид и сказала с улыбкой до ушей: — Слушай… Он же полетел нас провожать! Подруга посмотрела на меня, и мы расхохотались: звонко, громко, до слёз на уже давно уснувшем переулке. — Ха! Он так на тебя смотрел! Боже, ты ему точно понравилась, — сквозь смех говорила мне она, отчего я смущённо притихла. — Да ладно тебе… Что ты выдумываешь. Мне кажется, ему понравилась ты. — «Твоё произношение поразительно!» — не унималась подруга и продолжала меня дразнить, на что я только молча уставилась себе под ноги, чтобы никто не заметил довольную улыбку, которая так внезапно появилась на моём лице и с каждым словом расползалась всё очевиднее. В глубине души я понимала, что Ингрид, скорее всего, права, и от этого становилось очень лестно, даже несмотря на то что этому Юргену я не очень-то верила: ведь никогда нельзя узнать наверняка, что творится у другого человека в голове. Ну вот, опять я сомневаюсь. А, может, всё так и есть? Может, я и правда встретила настоящую любовь и, покалеченная чувствами к старшему брату, просто уже забыла, как она должна выглядеть? Лёжа на кровати, я в памяти прокручивала детали вчерашнего разговора и не могла перестать улыбаться. Юрген казался таким безупречным, что я волей-неволей начала фантазировать, как он уже зовёт меня на свидание в самый классный ресторан, который только есть в нашем городе, и тихо смеялась, жмурясь от удовольствия. От этих мыслей становилось жарко, и я ворочалась с боку на бок в глупых попытках уснуть. Наконец я устала бороться с тяжёлым одеялом и резко сбросила его на пол. Тяжело дыша, я смотрела в потолок, наслаждаясь тем, как приятный холод в тот же миг прильнул к разгорячённому телу. И тогда я поверила, что придёт весна: тёплым порывом ветра она решительно войдёт через распахнутые двери балкона, трепая неподвижные занавески, и деликатно коснётся кожи, больше не заставляя ждать своего возвращения. Она дала мне возможность поверить, что всё, что было со мной, может навсегда остаться в прошлом, а разве я не этого хотела, когда постоянно убегала от красивых карих глаз, которые с еле скрываемой досадой вечно звали меня к себе, отчего всегда мне почему-то казалось, словно ему просто нравилось так играться. Неужели всё-таки возможно спастись, повстречать нужного человека так невзначай и враз разорвать болезненную привязанность, которая закрывала собой все мои надежды на нормальную жизнь? Не веришь, кутаешься в одеяло с головой, чтобы никто не услышал, как смеёшься от восторга тихо-тихо, потому что всё ещё боишься спугнуть такое ценное, необходимое счастье.