Воспоминание шестое

Нет, мы влюбляемся не головой. И если вы когда-нибудь услышите: «Что бы там ни говорили, а мы нашли друг друга только потому, что знали, что нам нужно», — то знайте, что эти люди вам нагло врут. Очень часто мы выбираем рационально, надеясь, что любовь придёт со временем, но она так и не приходит; правда, иногда случается, что чувства возникают к нужному человеку, причём такое происходит у обеих сторон, и тогда мы говорим о «настоящей любви», но это скорее исключение из правила. Если спросить любого человека, который хоть единожды был влюблён, о его мыслях в тот момент, то он с большей вероятностью начнёт рассказывать о бьющемся сердце и потных ладонях. Он не скажет, о чём думал; всё просто потому, что он вообще не думал, а только чувствовал. В этом и есть любовь — волнующее чувство, которое никогда не поддаётся анализу, его нельзя рассчитать, вызвать, перекроить под себя; оно либо есть, либо его нет, и ничего нельзя с этим поделать. Ласковый свет уже вовсю пробивался сквозь молочный тюль, небрежными бликами рассыпаясь по его волнам. Я открыла глаза, и вдруг стало до изнеможения хорошо утопать в объятиях тёплой постели. В эти первые секунды ещё казалось, что всё у меня в порядке и вовсе нет причин для беспокойства. Но голову тут же атаковали воспоминания о вчерашнем дне, и сладкая безмятежность улетучилась, как и не бывало. Прекрасное утро вмиг было испорчено. Я медленно села на кровати и взялась за голову. Господи, как бы так исчезнуть, забыть всё это! Не помню, сколько времени я так сидела, съёжившись от абсолютной, подавляющей беспомощности, как вдруг за дверью послышались знакомые шаги. Неужели он идёт ко мне? Да нет же, вот сейчас пройдёт мимо. После того, как не сказал ни слова и пытался показать, что ему вообще всё равно, он не должен сюда идти. Но уже через секунду Билл заглянул в комнату и, как только нашёл меня в просторах мягкой перины, быстро переступил порог, тихо закрывая за собой дверь. Он молча подошёл ко мне, а затем осторожно сел на край кровати. — Ты как после вчерашнего… — А я? Лучше всех! — словно не понимая, о чём он вообще, ответила я. — Сарказм? Ясно, значит ещё не отошла. — Да нет, я абсолютно серьёзно. Мне наплевать, — с наигранным спокойствием бросила я, на что брат лишь вздохнул. — Я говорил с мамой, сказал, что она не права. Мне показалось, что ей самой уже хочется помириться. Я всё-таки считаю, что тебе нужно с ней поговорить. — Ещё чего. Я не собираюсь просить прощения. Разве не видел, как она меня ударила? — Да пойми же, лучше самой извиниться, чем продолжать это всё. Тебе сразу станет легче. Будь ты сто раз права, но мудрые люди умеют идти на уступки, чтобы в первую очередь сделать лучше себе. Я удивлённо взглянула на Билла. — Ну значит, я недостаточно мудрая. Раз и сейчас чувствую себя неплохо. — Алиса, это же неправда, ты сама знаешь. Я снова посмотрела на него, и мой взгляд упал на чувственные, бледные губы, где была отчётливо видна каждая складочка, открывавшая мне Билла совсем другим — нежным. Нас не разделяло почти ничего, и как же было досадно, что он продолжал давать свои бесконечные советы, когда я лишь хотела этого неумелого, смущающего поцелуя. Я знала, дело во мне: в том, что я ненормальная и что всё я в этой жизни делаю неправильно, даже влюбляюсь неправильно, да ещё и так сильно, что, кажется, второго раза уже не будет. — Ладно. Всё это получилось несправедливо. И ты не должна извиняться. Но я хочу вас помирить. Я знаю, что тебе так будет лучше. — Откуда тебе знать, что мне лучше, — огрызнулась я и злобно отвела взгляд. — Потому что это тяжело: постоянно находиться в состоянии войны. Особенно с нашей мамой. — Нет, я не понимаю! Ты говоришь, что я не виновата, а затем сразу же утверждаешь, что извиняться нужно всё равно. Я, по-твоему, кукла? Даже не имею права обидеться? У меня вообще-то тоже есть чувства! — на последних словах я чуть не заплакала. Билл только посмотрел на меня, так ничего и не ответив. Наверное, он понял, что спорить пока бесполезно: рана ещё слишком свежая. — А почему ты больше не играешь с нами? — вдруг поинтересовался брат, чтобы сменить тему. — Да вот, знаешь, я лучше лишний раз уроки поучу, чем буду торчать на корте после школы. К тому же я уже всему научилась. Уверена, что кое-кто ещё не умеет играть в бадминтон. — Ты про Эми говоришь? Между прочим, ты ей понравилась. Только непонятно, почему ты так грубо себя вела. — Я ей понравилась? Неужели она такая лицемерная? — Нет, её задело твоё поведение. Она не ожидала, даже я не ждал от тебя такого. Уроки? Если честно, твои отговорки мне уже надоели. Конечно, уроки для тебя — дело святое, но не ходишь ты всё равно по другой причине. Почему ты с таким предубеждением относишься к человеку, которого даже не знаешь? — Что ты себе придумал. Есть она или нет — мне вообще без разницы. Просто не хотела вам мешать. — Тогда пошли завтра поиграем. — Нет. Я не пойду. Пригласи Эми и играй с ней. — Что ты на неё взъелась, понять не могу. Она не любит бадминтон. В тот раз мы просто случайно встретились. — Сколько ещё будет таких «случайных встреч». А я только всё испорчу. — Что ты несёшь… — с этими словами он закрыл лицо ладонями. — Знаешь, кажется, я понял, — Билл выпрямился и посмотрел мне в глаза. — Ты просто ещё не любила и не знаешь, что это такое. Когда-нибудь ты перестанешь считать всех влюблённых идиотами. «Я не любила? А как же…» Сердце забилось так быстро, что готово было сорваться. Сначала он халатно позабыл о засмотревшихся глазах, которые я не раз, краснея от стыда, опаздывала прятать; не замечал, как и тогда я злилась, уже почти не шифруясь, и только делал пустые выводы, безжалостно искажая всё очевидное, что моя душа представила ему на раскрытых крыльях. Руки дрожали, а уже через секунду стало тяжело дышать, и я чуть не плача воскликнула: — Да причём тут любовь! Я просто вижу, что она тебе не подходит! — Ничего ты не видишь… — Вижу! — стояла я на своём. — Если ты, дурак, совсем ослеп со своей любовью, то я ещё в состоянии оценить ситуацию. Посмотри на неё: типичная тёлка какого-нибудь богатого мужика, который перманентно изменяет жене с молоденькими красотками. Только она найдёт такого, как сразу же забудет про тебя, каким бы классным ты ни был. — Нет, это уже слишком, — серьёзно сказал Билл. — Пожалуйста, остановись. Но это приказное «остановись» только ещё больше меня раззадорило. Я всегда думала, что, пока человек способен на поступки, слова ничего не значат. А поэтому можно сильно не переживать, что кто-нибудь о них поранится — заживёт, пустяки. — Дурак. Музыкант несчастный. Эмо сопливый! — За что ты меня так ненавидишь? Скажи, что я тебе сделал? Да, пожалуй, я не лучший пример для подражания и вообще не тот старший брат, каким бы следовало быть, но я всегда, что бы ни случилось, оставался на твоей стороне. Как ты всё не можешь понять, что я переживаю за тебя! Намного больше, чем за любого другого человека на свете. Может, зря я это, — Билл слабо улыбнулся, а потом быстро встал. — Всё равно обвинишь меня во всех своих бедах. Истеричка, — с досадой бросил он и вышел прочь из комнаты. И вот зачем я это всё наговорила? Обидела его… Я поднялась с кровати и подошла к окну. Поёжившись от холода, я смотрела на большое розовое облако, которое неожиданно выплыло из-за соседнего дома и закрыло собой полгоризонта. Оно замерло буквально на несколько секунд, а затем взорвалось, рассыпаясь розовыми осколками, и постепенно расцвело на чистом небе. День обещал быть солнечным, слегка приправленным терпким морозом, и, наверное, это бы мог быть один из самых счастливых дней, если бы не моя вспыльчивость. Не в силах успокоить внутреннюю дрожь, я стояла у окна в одной ночнушке и продолжала думать о том, что раньше мы с братом никогда так не ссорились. Что теперь делать, когда я наломала столько дров? Только бы повернуть время вспять, я бы не сказала ни слова! Но было уже слишком поздно. Я внезапно поняла, что стала жертвой собственной ревности: она, как пламя, стремительно разрушала мой мир, где я и так всю жизнь пыталась навести порядок, беспощадно сжигая всё на своём пути. Быть может, ещё один такой разговор —и я больше не смогу себя сдерживать. В ужасе от того, что совсем не замечала, как хожу по лезвию ножа, я опустилась на кровать и закрыла лицо руками, уже чувствуя, как холодный пол принялся кусать босые ноги. А вдруг он узнает обо всём, как тогда нам жить дальше? Нет, нет, нет, этого просто не должно произойти!

***

Прозвенел звонок на большую перемену. Я равнодушно наблюдала, как все тут же повскакивали со своих мест и весёлой ватагой уже спешили за мороженым, которое продавалось на первом этаже. Ингрид в тот день не пришла: видно, она решила хорошенько отоспаться после пижамной вечеринки, а не посвящать целый выходной подготовке к тесту по какой-то там математике. Ну и ладно, меньше будет у меня списывать. Старый учитель медленно складывал тетради в одну большую стопку, а когда почти все дети ушли, отвлёкся и осмотрел класс поверх своих старомодных очков. — Ну что, Каулитц? Лёгкая контрольная? — вдруг спросил он у меня. — Нет. Далеко не лёгкая, — просто ответила я, хотя в другой раз никогда бы так не сказала. Слишком мне было плохо, чтобы подбирать слова. Да и что кривить душой — эти чёртовы проверочные вообще когда-нибудь бывают лёгкими? Господин Отто удивлённо пожал плечами, а затем не торопясь вышел из кабинета. Из головы всё никак не выходило суматошное утро: Билл успел перерыть все шкафы, когда наконец нашёл самые лучшие джинсы, а потом долго мучился с причёской в ванной, тщетно пытаясь уложить непослушные волосы. На них уже успели появиться светлые пряди, отчего мой брат всё сильнее начинал напоминать причудливого дикобраза. Вся квартира пропахла знакомыми духами: яркими, как вспышки на солнце, и томными, словно мягкое масло медленно стекало по разгорячённой коже, раскрываясь приятным, маскулинным ароматом. Я спросила, куда это он, но в ответ получила лишь сухое: «Тебя не должно это волновать». Задумавшись, я сама не заметила, как исцарапала ручкой тетрадь. Скупость, с которой Билл со мной общался, не могла меня не ранить. Я помню, что родителей тогда не было дома: они уехали во Францию на пару-тройку дней, потому что были приглашены на свадьбу дочери какого-то крупного начальника моего отца. Отказываться было слишком неосмотрительно, и мама решила, что мы уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно о себе позаботиться. Но даже несмотря на то что с мамой я так и не помирилась, всё равно воспринимала их отсутствие с обидой: мне казалось, что родители нас бросили, что им просто захотелось отдохнуть в пятизвёздочном отеле где-то на Лазурном Берегу. Я чувствовала, что Билл тоже злился, и до последнего надеялась, что хоть общая беда заставит нас сблизиться, но его отстранённость только усиливалась и стала даже более демонстративной. Кое-как дождавшись конца учебного дня, я быстро оделась, чтобы успеть выйти до того, как орущая гурьба школьников, опьянённая свободой, вывалится на крыльцо. От дневного света сразу свело глаза: непривычным он был после тёмных кабинетов и бесконечного потока текста на страницах сборников, тетрадей, глянцевой доске… Я завернула за угол и уныло поплелась уже приевшейся за много лет дорогой. Я проходила мимо входа в школьный подвал, когда случайно заметила, что шнурки моих ботинок начали развязываться, и остановилась. Пока возилась с ними, я вдруг услышала тихий разговор, доносившийся с лестницы внизу, и один голос показался мне подозрительно знакомым. «Нет, это не Билл. У него ещё есть урок». И сначала я не придала этому особого значения — в конце концов, мало ли кто это может быть, школа ведь большая, — но чем усерднее я прислушивалась, тем сильнее разжигалось моё любопытство. От улицы лестница была закрыта облезлыми листами фанеры, и я прокралась прямо к ней, прильнув к маленькой щёлке в треснувшем дереве. Там, в тесноте, жались двое: какой-то парень с волосами, неряшливо сбившимися в дреды, давал прикурить моему брату. Билл стоял, склонившись над сигаретой, а через секунду снова выпрямился, выпуская изо рта белый дым. Мне захотелось ущипнуть себя, как будто это был бредовый сон, и на самом деле это не мой брат стоит на облезлой подвальной лестнице и с таким наслаждением курит. Но если бы я только знала, что это ещё не всё, что предстояло мне увидеть в тот роковой день. — Астрономичка по тебе соскучилась, — смеялся первый. — Помнишь контрольную? Её ж все завалили, а у тебя «отлично». Ты тогда не пришёл — собрал бы лавры, ха-хах. — Мне похуй, — грубо ответил Билл. — Сегодня у меня дела поважнее. — Чё за дела, — бегло поинтересовался его приятель, прежде чем сделать новую затяжку. — Подружка выступает. Поеду в музыкалку её поддержать. — Эми эта твоя? Ты за ней долго будешь бегать? — в голосе прозвучала очевидная насмешка. — Не хочу торопить события, — кратко ответил брат, не оправдываясь. — А может, ты просто её не хочешь? Или боишься облажаться? Я стала ждать, что уж тут Билл точно заведётся: как и многие юноши его возраста, он мог бы воспринять такую провокацию чересчур серьёзно. Но он всё молчал, а потом только задумчиво произнёс: — Может, и не хочу. В моей голове были сотни предполагаемых ответов, только не такой. Его последние слова настолько меня огорошили, что сперва я даже не заметила, как они пошли подниматься по ступенькам на выход, и едва успела спрятаться за ближайшей стенкой. Сердце тяжёлым метрономом отзывалось в висках, пока я провожала парней взглядом, как вдруг меня посетило импульсивное желание последовать за ними. Всё ещё боясь быть замеченной, я семенила за двумя силуэтами, маячившими где-то впереди, не до конца отдавая себе отчёт в том, зачем вообще мне всё это было нужно. Они шли, не сбавляя шага, поглощённые своей беседой, и даже не думали обернуться. Вскоре я уже видела, как они сели в трамвай, и пустилась бегом, но двери захлопнулись прежде, чем я оказалась у остановки, и он лихо укатил вдаль по широкой улице, кишащей толкающимися автомобилями. Наверняка мне уже тогда стоило развернуться и пойти домой. Казалось, даже погода была против моей напрасной погони: на смену застенчивому солнцу, которое всё мялось, то проглядывая сквозь облака игривым лучиком, то вновь исчезая в нерешительности, пришёл холодный, сильный ветер, и глумливые тучи стали собираться над городом. Но я упрямо ждала следующего трамвая, а перед глазами автобусы продолжали сменять друг друга, и все, как один, останавливались, открывали заедавшие двери, словно с неохотой, и оттуда высыпались люди, а затем новая разношёрстная толпа втискивалась внутрь, равномерно заполняя собой всё пространство. Я видела, как уносились незнакомые лица за стеклом, каждый раз надеясь на то, что сейчас приедет и мой номер, но нужный трамвай, как назло, опаздывал, издевательски испытывая моё терпение. Минуты тянулись особенно долго, и время от времени порывами набрасывался ветер, заставляя мёрзнуть в коротком пальто. Я тихо всплакнула. Нет, я не хотела ехать. Я ведь понимала, что ничего хорошего меня там не ждёт. Но остаться? Остаться одной среди безмолвных стен, наедине с глубокой душевной болью, которую уже ничем не унять — это ведь ещё хуже. Я стояла, держась одной рукой за поручень, и устало смотрела на пробегающие мимо остановки. Иногда я поглядывала на пассажиров, и все они выглядели обычными людьми, в меру замученными жизнью. Вокруг было тихо, даже двигатель, казалось, старался меньше гудеть. Мне нужно было до конечной, а это означало, что ехать предстоит ещё долго. По мере того как мы приближались к концу города, трамвай пустел, и водитель поехал быстрее. На одной из остановок зашла парочка подростков, и мой взгляд сразу же зацепился за них. Так же, как и мне тогда, им было не больше восемнадцати. Они весело смеялись, смеялись со всего подряд: и когда взбирались на ступеньку, не переставая держаться за руки, когда потянулись пробить проездной билетик. Они остановились у поручня, и трамвай снова тронулся. Даже когда молчали, они не могли перестать улыбаться друг другу, и это тоже смешило обоих. В руках у девушки я заметила плеер, от которого в разные стороны тянулись белые проводки наушников. Я догадалась, что они слушали музыку на двоих, и что-то было очень романтичное в этом маленьком символе доверия. Они смеялись над шутками, понятными только им; обменивались улыбками, которые, если присмотреться, тоже являлись средствами их уникального языка. На моих глазах создавался целый мир, которому было всё равно на окружающих. Он не боялся показаться примитивным и смешным, и ему это прощалось, ведь он был самым искренним на свете. Если бы только жизнь сложилась по-другому и мы с Биллом никогда не знали друг друга, познакомившись где-нибудь в компании общих друзей… Быть может, мы бы тоже теперь так стояли: я бы сжимала плеер в руке, а он, слегка склонившись надо мной, смеялся над наивными скачанными треками. Несколько минут — и вот я снова встретилась с давно забытым зданием музыкальной школы. Когда-то, будучи ещё совсем маленькой, я в глупом нарядном платье тоже взбиралась по пологим ступенькам широкого крыльца, но грандиозным планам родителей о виртуозной пианистке так и не суждено было осуществиться. Помню, как однажды вместо домашнего задания я сыграла песенку собственного сочинения, но моя учительница этого не оценила и только презрительно поджала губы. Целые годы упорных тренировок в школе и дома, устрашающие связки чёрных нот, на которые я без слёз не могла смотреть, и мучительное ожидание экзамена под дверью каждый раз. Неприятная, вечно молодящаяся наставница частенько била меня по рукам, и вскоре это превратилось в атрибут каждого занятия. Поначалу я боялась, но со временем стало не слишком сложно терпеть: тебя словно ударяют крапивой, после чего кожа ещё чувствует небольшое покалывание. Фрау Мюллер, конечно, понимала, что на меня это больше не действует, и уже сама начинала плакать, жалуясь другим преподавателям на проблемную ученицу. Иногда мама сама садилась за фортепиано и подолгу музицировала, стараясь показать мне, как много я теряю, когда не практикуюсь. Но это не только не пробуждало во мне желания разучивать очередную мазурку, а даже наоборот — усиливало мою апатию по отношению к нотной грамоте и старым сборникам произведений с их сладковатым запахом. Как только выдавалась свободная минутка, я брала в руки карандаш и полностью отдавала себя любимому делу: на бумаге выглядывали самые разные эмоции, выстраивались эскизы причудливых сооружений, заполнялись цветом летние пейзажи. Мои работы всегда забирали на школьную выставку, но мама была твёрдо уверена в том, что от рисования никакой пользы нет, только зрение портится — куда уж лучше пойти в музыкальную школу! Заставить себя приблизиться к ненавистному инструменту становилось всё сложнее, и этот кошмар наконец закончился, когда меня исключили после того, как я провалила экзамен, так и не освоив клавишные. Я заметила красивые окна в пол и решила подойти ближе. Нарядная публика быстро шла по коридору, оживлённо переговариваясь друг с другом. Несколько минут я, как маленький ребёнок, застывший перед новогодней витриной с самыми разными игрушками, растерянно смотрела на сияющих женщин и мужчин, а потом медленно пошла в противоположном направлении, заглядывая в каждое новое окно. Я всё искала его, даже зная, как это было наивно, и проходила дальше, не задерживаясь, словно проматывала кинофильм. Кадры бешено пробегали друг за другом, но вдруг плёнка оборвалась, и я замерла. Там, внутри, в конце коридора, стояли двое и целовались. Семнадцатилетний парень в джинсах, с экстравагантной, до боли знакомой причёской, стоял, обхватив руками маленькое лицо чудесной девушки. Как же тогда она была красива, словами не описать: высокая, в шёлковом сценическом платье розового цвета, но самое притягательное было в её пшеничных волосах, которые лежали на спине, как пласт чистого золота. Она немного подалась вперёд, шикарные пряди беспорядочно рассыпались по плечам, и у меня перехватило дыхание. Вот так, всего лишь за несколько секунд он разбил мне сердце. Губы дрожали, вот-вот польются слёзы, а на душе пусто и больно от этой жестокой правды, что он любит её, что он любит не меня. И никогда в этой жизни не полюбит. Билл взглянул в окно, и наши глаза встретились. Как же я тогда любила… Так не по-детски. Настолько сильно, что уже не могла скрывать обиду, своё маленькое горе и смотрела на него как в последний раз. Я испугалась, словно нечаянно порезалась об этот дерзкий, изучающий взгляд карих глаз, но было уже не страшно, чтобы убегать. Эми посмотрела на него и спросила что-то, и только тогда я осознала, что совсем бесцеремонно на них глазею. Снова налетел ветер и принёс с собой дождь. Капли беспрерывно скатывались по гладкой поверхности, закрывали их лица, и я постепенно выходила из оцепенения, смутно возвращаясь к шумному, живому миру, который бежит, бежит, бежит и никогда не останавливается… Я резко обернулась, чтобы не заметили, как я расплакалась, и поспешила прочь. Холодный дождь не переставал, разгоняя с улицы прохожих, а я продолжала идти, лишь по привычке кутаясь в пальто на ходу, назло погоде и этим лужам, которым только дай повод появиться — и они моментально заблестят на мокром асфальте. Я села в первый попавшийся автобус и сразу отвернулась к окну, ведь из моих глаз опять полились слёзы. Почему я так? Ведь мы с детства вместе. Это же неправильно, противоестественно, глупо. Это же брат. Мой старший брат, пусть и неродной. А я люблю. Всё равно! Бредовые мысли носились в голове, ни на минуту не давая мне покоя, но вскоре они смешались в один размытый клубок, и уже было не разобрать, где какая. Промокшая до нитки, я кое-как добралась домой и разрыдалась ещё сильнее. Пока снимала верхнюю одежду, сквозь слёзы жаловалась на свою судьбу в тишине опустевшей квартиры, словно здесь был кто-то, кто мог меня выслушать. Я говорила, что меня никто не понимает, что вся моя жизнь неудачная и очень хочется, чтобы она скорее прекратилась. Эти слова ещё больше вгоняли меня в невыносимую тоску, и вскоре я почувствовала, что перестаю самостоятельно справляться. Сердце забилось, бросило в жар, а слёзы как и прежде лились градом, что я даже удивилась, сколько, оказывается, их у меня было много. Наверное, пришлось наверстать упущенное, ведь я никогда не считалась плаксой. Когда учитель критиковал меня у доски, я держалась с высоко поднятой головой, чего нельзя было сказать о моих одноклассницах, которые тут же заливались слезами; и вообще, что бы ни случилось, я никогда не позволяла себе заплакать на глазах у других людей. Потому что слёзы сразу превращают тебя в ничтожество. Я не верила, что иногда сила рождается как раз-таки из слабости. Билл знал что-то такое, что заставляло меня выдать свою уязвимость. У него определённо был какой-то козырь, и он, как наркотик, с лёгкостью манипулировал моими эмоциями. А может, дело было и вовсе не в нём: просто я впервые влюбилась. В надежде избавиться от непреодолимой тревоги, я металась из комнаты в комнату, нигде мне на этой земле не было места. В ужасе хваталась за голову и чувствовала, как дрожит от рыданий всё моё тело, но вокруг не было никого, кто бы мог меня протрезвить. Было от самой себя противно, до такой степени, что хотелось себя наказать за эту слабость, с которой мне пришлось смириться от безысходности. Я посмотрела на пол, где застыл йод зловещими кляксами, и вдруг меня посетила оглушительная, страшная мысль, что будь рана посерьёзней, даже некому было бы вызвать скорую. С того дня моя жизнь разделилась на до и после, и поначалу было ещё очень страшно, что это повторится снова. Спустя много лет я иногда смотрю на еле заметный шрам, который не перестаёт мне напоминать о том, что всего того, что сейчас со мной, могло бы и не быть. Нет, ничего не случилось необычного, я не заработала первый миллион, не стала всемирно известным учёным — но разве могут даже самый головокружительный успех, самая великая любовь сравниться с простой возможностью жить свою жизнь? Накинув на себя халат, я взяла в руки телефон — пять пропущенных от Билла, — и не стала перезванивать, уселась с ногами на диван и включила телевизор. Ни одного звонка от мамы. Что ж, видно, Франция приносит слишком много забот. А у меня свои заботы, о которых ей лучше никогда не узнать. Вновь стало тихо и пусто, как будто ничего и не было, и это равнодушное спокойствие становилось жутким. Стенам всё равно: они не могут чувствовать, а потому бесполезно обвинять их в чёрствости. А есть люди как стены. Но стоит ли их в этом винить? — Алиса! — позвал брат с порога, а уже через минуту Билл стоял в дверном проёме и смотрел на меня. — Можешь объяснить, что всё это значит? — потребовал он. Устало вздохнув, я выключила телевизор и повернула голову. Весь вымокший, Билл был разгневан, но сам не осознавал, как ему шло злиться: чёрные глаза были готовы растерзать, он нервно закусывал сладкие губы, которые недавно страстно целовали другую, а мокрая ткань чёрной рубашки жадно облепила худощавое, жилистое тело. — Концерт же ещё не закончился. Чего ты так рано пришёл. — Какой нафиг концерт! — воскликнул брат и подошёл ко мне. — Сколько можно издеваться? Он давил своим присутствием, давил упрямым взглядом в глаза, словно так можно было выудить ответ на свои вопросы. — Это ты издеваешься, — только и сказала я. — Сам себе придумываешь что-то. Я была по школьным делам в том районе, просто так получилось, — я врала на ходу. — Я звонил тебе. — Билл не слушал мои выдумки. — Прости. Я больше так не буду, честно-честно, — продолжала я паясничать. — Я поссорился с Эми, потому что ты не отвечала, бросил её прямо перед выступлением. Я так торопился, что чуть не попал под машину. Что с тобой? Где ты? А если не дома, то где тогда тебя искать? Кошелёк в такси оставил, да чёрт уже с ним… Всё это, без сомнения, было правдой, но я только закатила глаза. В глубине души я чувствовала, что веду себя слишком жестоко, но всё равно в упор не хотела видеть, как сильно он за меня боялся. — Хватит давить на жалость, а то уже уши вянут от твоих нотаций, — произнесла я с еле слышным вздохом, даже больше не от усталости, а от максимального, открытого презрения. — Покажи руку. — Что? — Покажи руку, — вновь потребовал он, не спуская глаз с моих пальцев, которые нервно сжимали рукав халата. — Нет! — только и успела я произнести, как Билл схватил меня за руку и рывком потянул к себе, из-за чего я была вынуждена встать на ноги. — Отпусти! Мне больно! — закричала я, но ткань спала, открыв плохо забинтованный участок кожи, и наступило молчание. Я стала смотреть, как несколько секунд брат растерянно рассматривал мою руку, а после перевёл взгляд на меня. «И только зачем, зачем ты так с собой?» — умоляюще спрашивали его глаза. Не в силах больше в них смотреть, я вырвалась и отошла на шаг, ревниво натягивая рукав на всё, что я натворила. — Какая же ты дура. У тебя есть семья, родители, а ты создаёшь проблемы из ничего, — он помолчал, а затем добавил уже тише: — Как ярко, сколько солнца… Воздух пахнет остывшим летом. Я сижу на полу и читаю книгу, потому что завтра надо в школу, и иногда поглядываю на то, как тёплый ветер гуляет в занавесках. Мама с папой на работе и должны скоро вернуться. Никогда бы не поверил, что уже через несколько грёбаных часов я останусь совсем один. Но они так и не приехали. Мои родители разбились на машине, — последние слова Билл выговорил с трудом и медленно перевёл дыхание, чтобы не прослезиться. — Твоя бабушка жила по соседству, и вы решили забрать меня. Помню, как мне сказали: «Билл, знакомься, теперь это твоя младшая сестра…» Конечно, я понимал, что это ложь, наглая ложь в глаза, но я решил, что будет проще поверить. Раз уж родители новые, пусть будет и сестра… Билл усмехнулся своим детским мыслям и добавил: — Как же это глупо… Сколько всего хотелось сказать, но я не решалась, когда снова встречала хроническую боль в его глазах, которую ещё ни разу не удавалось увидеть полностью, словно это был очень редкий тропический хищник, вечно скрывающийся от глаз фотоохотника. Пожалуйста, отдай мне свою боль! Я вытерплю, вытерплю и вдвое больше и сочту это за счастье, потому что я люблю тебя. От сильного желания успокоить я нежно притронулась к его лицу, но он сразу же убрал мою руку. — Ничего ты не понимаешь, — сказал Билл и уже развернулся, чтобы уйти, как я схватила его за руку: — Билл! Пожалуйста, не уходи! — вся в слезах, умоляла я, пытаясь его удержать. Ведь остаться одной — самое страшное, что могло случиться после этого леденящего душу разговора. Опять идёт на попятную, опять молчит, опять он от меня закрывается — нет, я больше не вынесу. Вдруг брат остановился и, резко обернувшись, наклонился ко мне: — Почему ты так себя ведёшь? — поинтересовался тихо, но едва уловимая ухмылка в его лице и в глазах ясно давала понять, что он знает ответ. Я молча смотрела на него, изо всех сил стараясь не заплакать, а к горлу уже подступил тугой комок. Тогда Билл нетерпеливо взял меня за плечи: — Давай! Говори! На минуту мне показалось, что ещё чуть-чуть — и он меня ударит. Так и не дождавшись ответа, Билл, чтобы хоть как-то выместить свою злость, с силой оттолкнул меня, отчего я едва не упала. Но от грубости не было обидно, я вдруг почувствовала только дикую усталость, усталость от него, такого красивого и сложного, а вместе с ней и долгожданную свободу говорить обо всём, в чём ещё совсем недавно я так боялась признаться. — Билл, прими же, наконец, что твоя глупая сестрёнка выросла. Она стала девушкой — девушкой, понимаешь? Ты больше не тот, с кем весело играть или бороться за внимание родителей. Понимаешь, ты уже давно для меня что-то большее, чем просто «старший брат». Весь напряжённый, Билл стоял напротив, опустив руки. — Ты хоть сама себя слышишь? — сказал он так, будто я совершила посягательство на что-то святое. Но стоило мне только встретиться с его жаждущими глазами, как они в замешательстве страстно прошептали мне: «Я ждал». На душе стало тяжело от этого взгляда — ну зачем, зачем даёшь надежду? — Прости, я… я не это имела в виду, — внезапно стало очень стыдно, до кончиков ушей, так, что захотелось под землю провалиться, и голос пропал от страха. Что ж это я делаю! Дура, я ведь только что призналась ему в любви! — Забудь! — это было единственным, что я смогла выговорить, прежде чем убежать в свою комнату, но даже если бы я очутилась на другом краю земли, и там не отмылась бы от такого позора.