Глава 22

Гермиона сошла с лодки; ее ботинки с хрустом примяли гравий, когда она ступила на унылый, бесприютный берег Азкабана. Тюрьма выглядела точно так же, как и всегда — мрачной и гнетущей. Казалось, даже сам воздух здесь вибрировал от непреходящего, глухого отчаяния. Небо над головой грозило разразиться ливнем, по нему тяжело перекатывались грозовые тучи, а резкий ветер безжалостно прошивал пальто. Она поморщилась, когда непослушные кудри хлестнули ее по лицу, и, зажмурившись, попыталась отбросить их замерзшими пальцами — тщетная попытка хоть что-то разглядеть на ходу. Из всех мест на свете Азкабан был последним, где ей хотелось бы оказаться сегодня. Но когда Гарри попросил ее о помощи, она не колебалась ни секунды. Она никогда не знала сомнений, если была ему нужна, какой бы отвратительной ни казалась задача. А сегодня? Сегодняшний день обещал стать особенно невыносимым. Люциус Малфой наконец-то согласился на допрос. После долгих месяцев интенсивного магического лечения и строгой изоляции его наконец-то сочли готовым к визитам. Его желание увидеть Гарри было вполне объяснимым. Но вот что по-настоящему выбило ее из колеи, так это то, что он потребовал присутствия и ее тоже. Она не работала в Министерстве. Не была его адвокатом. Ее не связывало с этим человеком абсолютно ничего, кроме одного короткого допроса в самом начале расследования. Так почему именно она? Единственным ее страхом было то, что он захочет нанять ее в качестве своего защитника, и она молилась всем богам, готовым ее слушать, чтобы это оказалось не так. Липкий холодок скользнул вдоль ее позвоночника. Тяжелая дверь с натужным стоном захлопнулась за ее спиной, и в нос тут же ударил едва уловимый запах сырого камня и антисептической магии. Тусклый свет придавал каменным стенам болезненное, мертвенное свечение, пока она шла к стойке регистрации. Гермиона тихо назвала свое имя, сдала волшебную палочку и прикрепила выданный пропуск к мантии. Ведьма за стойкой едва удостоила ее взглядом, лишь пренебрежительно махнув рукой в сторону зоны для посетителей. Гермиона опустилась на один из жестких металлических стульев и скрестила ноги, выпрямив спину как струну и в тихом раздражении постукивая носком ботинка. Азкабан всегда пробирал ее до костей тем особым, мертвенным холодом, с которым не могли справиться никакие согревающие чары. Но сегодня ее выбивала из равновесия не сама тюрьма… а воспоминания. Оказавшись здесь снова, она невольно вспоминала долгие часы допросов заключенных, когда месяц за месяцем боролась за освобождение Малфоя-младшего. Раньше она убеждала себя, что делает это во имя справедливости. Из принципа. Но где-то на этом пути всё свелось лично к нему. И теперь, снова сидя в этих стенах, она не могла игнорировать ту правду, которую долгие месяцы пыталась оправдать логикой. Малфой больше не был просто очередным делом. Он не был просто новым клиентом или судебным проектом. Он жил с ней. Она видела его каждый день. И каким-то непостижимым образом, незаметно для нее самой, он стал для нее важен. Насмешки Джинни и Пэнси, их безжалостные подколки в прошлом месяце о том, насколько всё очевидно, лишь сделали картину пугающе четкой. Тогда она отмахнулась от них. Всё отрицала. Наотрез отказывалась даже допускать подобную мысль. Но с тех пор каждый взгляд, каждый разговор с ним всё сильнее стачивали грани ее самообладания. И она ненавидела себя за то, что не знала, что всё это значит — и чувствует ли он к ней хоть что-то в ответ. Она медленно выдохнула, откинувшись на спинку стула, и попыталась очистить разум. Безуспешно. Сколько бы раз она ни пыталась направить свои мысли в другое русло, они неизменно возвращались к нему. К Малфою. Когда-то он был тем самым мальчишкой, что отравлял ее школьные годы, презирая ее интеллект, ее кровь. Само ее существование. А сейчас? Сейчас он стал мужчиной, к которому ее тянуло с такой силой, какую она и представить себе не могла. Она ловила себя на том, что наблюдает за ним, пока он не видит. Вслушивается в его шаги в редкие минуты тишины в своем коттедже. Он был мужчиной, который, как она отчаянно желала, увидел бы в ней нечто большее, чем просто спасательный круг после всего пережитого, — нечто большее, чем просто знакомое лицо из далекого прошлого. Кого-то, кого стоит выбрать. Но она искренне верила в каждое слово, сказанное Джинни в ту ночь. С момента его освобождения прошло едва ли полгода. Шрамы от этого места были далеко не только физическими, и Гермиона, как никто другой, понимала, что исцеление требует времени. Она видела, как в нем всё еще живет пережитый кошмар. То, как дрожали его руки, когда он думал, что за ним никто не наблюдает. Те ночи, когда он вскидывался от кошмаров, судорожно хватая ртом воздух, покрытый липким потом, в попытках вспомнить, где находится. Тот затравленный взгляд, когда определенные слова или темы спускали курок его памяти. Ничто из этого не осталось незамеченным. Только не для нее. Малфой только-только начинал нащупывать почву под ногами. Он стал держать спину ровнее, больше говорить, чаще смеяться. Крошечные проблески того человека, каким он мог бы стать, будь жизнь к нему чуть благосклоннее. И Гермиона наотрез отказывалась стать причиной, по которой он оступится. Даже если она безумно его хотела. Даже если это рвало ей душу. Поэтому она сидела здесь, собранная и профессиональная, заставляя себя помнить: ее работа, ее роль во всей этой истории — оберегать его свободу. А не усложнять ее. Не сейчас. А может быть, и никогда. Во вспышке изумрудного пламени камин с ревом ожил, притянув ее взгляд. Из очага шагнул Гарри, привычным жестом отряхивая сажу с мантии и поправляя очки. Он окинул взглядом почти пустой вестибюль, пока не заметил ее; та самая, до боли знакомая кривая улыбка тронула его губы, когда их глаза встретились. — Посмотрите-ка на него, тебе разрешают пользоваться каминной сетью, — поддразнила она, поднимаясь с места. Гарри ухмыльнулся, смахивая последние пылинки сажи с плеча. — Привилегии аврора. Она закатила глаза, но улыбка, которой она его одарила, была абсолютно искренней. Гермиона легонько толкнула его плечом, кивком указывая в сторону стойки регистрации. Он прошел процедуру регистрации почти рассеянно. Какое-то мгновение она просто смотрела на него, испытывая глубокую благодарность за ту непоколебимую надежность, которую ее друг всегда излучал. Их направили в крыло для свиданий, и они зашагали по коридору в уютном молчании. Здесь было всё так же сумрачно и промозгло, хотя Гарри время от времени указывал на мелкие нововведения — новые барьерные чары, переоборудованные камеры. Гермиона едва обращала на это внимание. Все ее мысли были сосредоточены на встрече, которая ждала их впереди. Охранник с суровым лицом коротко кивнул, позволяя им пройти через окованную железом дверь, которая медленно отворилась с тяжелым, рокочущим скрежетом, гулким эхом разнесшимся по камере. Люциус Малфой уже сидел за столом. Его запястья были скованы перед собой, а лодыжки прикованы к полу тяжелыми цепями. Он выглядел постаревшим, но явно более здоровым, чем в их последнюю встречу. Впрочем, его ауру ни с чем нельзя было спутать. Гордый. Хладнокровный. Непокорный, даже сейчас. Желудок Гермионы стянуло тугим узлом. Она опустилась на стул рядом с Гарри по другую сторону стола. Поначалу никто не произнес ни слова, позволяя воздуху сгуститься от давящего напряжения, пока охранник не отступил назад, громко захлопнув за ними дверь. Бледно-голубые глаза Люциуса метнулись между ними, прежде чем остановиться на ней. Он изучал ее какое-то мгновение — на долю секунды дольше, чем того требовали приличия. А затем он заговорил. В его голосе звучала та же надменная, официальная певучесть — холодная и размеренная, всё такая же, как и всегда. — Мистер Поттер. Мисс Грейнджер. Она встретила его взгляд, не дрогнув. — Мистер Малфой. Гермиона присмотрелась к нему повнимательнее. В мерцающем свете его серебристые волосы почти блестели. Чистые, зачесанные назад, они больше не свисали на лицо грязными, сальными прядями. Цвет лица стал теплее, потеряв свою землистую, впалую болезненность, и даже тюремная роба теперь была аккуратно выглажена и подогнана по фигуре. — Вы выглядите куда лучше, чем в прошлый раз, когда мы разговаривали, — заметила она. Люциус прищурился. — Да, что ж... вынужден признать, условия здесь... значительно улучшились. — Он выдержал паузу, слегка расслабляясь. — Полагаю, за это я должен поблагодарить вас. Она не ответила, лишь коротко склонила голову в знак согласия. Это заставило выражение его лица измениться. Жесткая линия его губ едва заметно смягчилась, и на кратчайший миг он опустил глаза. Ей показалось, что она услышала, как он пробормотал что-то себе под нос. Звучало это подозрительно похоже на «спасибо». Гарри прочистил горло. — Спасибо, что согласились встретиться с нами. Я знаю, что в прошлый раз вы были... не слишком сговорчивы. Люциус пошевелился, цепи лязгнули о металлический стол. — В прошлый раз, когда мы разговаривали, — чеканя слова, произнес он, — Азкабан был куда менее... безопасным местом. — Я рад, что вы находите изменения соответствующими вашим стандартам, — пробормотал Гарри, не в силах скрыть резкость в голосе. — Еда по-прежнему отвратительна, — сухо съязвил Люциус. — Вас здесь явно не морят голодом, — вмешалась Гермиона, скрестив руки на груди. — Сочувствую, что меню не удовлетворяет ваш изысканный вкус. Люциус повернулся к ней, его губы изогнулись в ухмылке. Это было до боли знакомое выражение лица. То самое, что раньше всегда сочилось ядом и презрением. Теперь же оно было просто... усталым. На кратчайший миг Гермиона увидела в нем проблеск младшего Малфоя. Она всегда считала Драко отражением его отца. Те же аристократичные черты, та же резкая линия подбородка, те же бледные светлые волосы. Да, он унаследовал черты Люциуса, но их смягчило сходство с матерью. У него были ее глаза, ее губы и эта невысказанная стойкость — больше не омраченная отцовскими предрассудками. Молчание затянулось. — Вы хотели поговорить с нами? — спросил Гарри, возвращая разговор в нужное русло. — Именно. — Он кашлянул. — Но сначала... как поживает мой сын? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но запнулась. Она и сама не знала, почему слова комом встали поперек горла. Он имел полное право спросить о сыне. Но Драко не проронил об отце ни единого слова за всё то время, что жил под ее крышей. И это говорило о многом. — Он... в порядке, — наконец сказала она, избегая конкретики. Эти слова прозвучали бледно даже для нее самой. Он нахмурился, в его глазах мелькнуло недоверие. — В порядке? Он ведь живет с вами, не так ли? Уверен, вам известно куда больше. Ее челюсти сжались, прежде чем она заставила себя заговорить ровным тоном. — Да, живет, — она сделала паузу. — И с каждым днем ему становится всё лучше. Они смотрели друг на друга: ее взгляд был непреклонен, а он впился в ее лицо, словно что-то выискивая. Она физически ощущала тяжесть этого взгляда, как если бы он пытался прочесть скрытое между строк. — И? — тихо спросил он. Гермиона вскинула подбородок, ее голос зазвучал твердо. — И на данный момент этого вполне достаточно. Хотя Люциус остался явно недоволен, он одарил ее еще одним долгим взглядом, не произнес больше ни слова и перешел к делу. Его пальцы лениво забарабанили по столу, когда он перевел цепкий, сфокусированный взгляд на Гарри. — До меня дошли слухи, что бывший начальник тюрьмы бесследно исчез. Брови Гермионы взлетели вверх, и она резко повернулась на стуле к Гарри, который заметно напрягся. Удивление на ее лице отражало ту неприятную тревогу, что тяжелым узлом свернулась внизу живота. Люциус Малфой, запертый в четырех стенах и наглухо отрезанный от внешнего мира, каким-то образом был в курсе того, о чем еще даже не писали в «Ежедневном пророке». — Да, исчез, — осторожно подтвердил Гарри. — Откуда вам это известно? Тот ответил медленной, многозначительной улыбкой. — Скажем так... я умею держать руку на пульсе. Гермиона чуть подалась вперед. — И? — надавила она. Улыбка Люциуса померкла. — Информация подобного рода имеет свою цену. Я расскажу вам всё, что знаю, но я хочу кое-что взамен. — И чего именно вы хотите? — спросил Гарри. — Своего освобождения. Гарри недоверчиво фыркнул, качая головой. — Боюсь, вы переоцениваете мои полномочия, мистер Малфой. — Мне прекрасно известно о прецедентах, — вкрадчиво ответил Люциус. — Заключенным уже сокращали сроки в обмен на ценные сведения. Так что да, мистер Поттер, я полагаю, что у вас действительно имеется власть это устроить — или, по крайней мере, влияние. Гарри скрестил руки на груди, желваки на его скулах заходили ходуном, пока он буравил мага взглядом. — Это должна быть поистине значимая информация, — произнес он. — И даже в этом случае — нет никаких гарантий, что Аврорат или Визенгамот дадут свое согласие. — Так и есть, — просто ответил Люциус. Гарри не сдавался. — Это уж мне решать. Люциус качнул головой из стороны в сторону медленным, расчетливым движением. — Некоторые лица в Министерстве во время войны играли на два фронта. Гермиона нахмурилась. — Что именно вы имеете в виду? — Именно то, что я сказал, мисс Грейнджер. Кое-кто счел весьма разумным — и даже выгодным — поддерживать связи с обеими сторонами конфликта. Отличный способ гарантировать себе благосклонность победителя, кем бы он ни оказался. Гарри хмыкнул, затем окинул его изучающим взглядом. — Полагаю, у вас есть имена? — Безусловно, — ровным тоном подтвердил Люциус. — Но сначала я требую гарантий. Челюсти Гарри сжались. — Если информация окажется достаточно важной, я, возможно, смогу добиться смягчения приговора — вплоть до полного освобождения. Без гарантий. Но учтите одно: я клянусь, что ваш статус главы рода никогда не будет восстановлен. Теперь этот титул принадлежит вашему сыну. Мэнор, семейное состояние, активы — всё это останется у него. Тень пробежала по лицу Люциуса. — Я так и предполагал, — тихо сказал он. — Сейчас меня ничего из этого не волнует. Я усвоил свой урок, мистер Поттер. Я хочу лишь одного — свободы. Больше ничто не имеет значения. Гермиона не была уверена, что может ему поверить. Она присутствовала на его суде от начала и до конца. Слышала показания свидетелей. Видела улики. Прекрасно осознавала весь колоссальный масштаб причиненного им зла. Но она также помнила и то, как он пытался дезертировать в самом конце войны. Для Малфоев выживание и семья всегда стояли превыше верности любым идеалам. Какая-то часть ее души не могла не признать, что, возможно, он говорит правду. Но с другой стороны, люди вроде Люциуса Малфоя редко разбрасывались правдой просто так. Тайны хранились и выдавались, словно звонкая монета, скрытые за выученными наизусть масками и тщательно выверенными фразами — в ожидании того момента, когда они смогут принести выгоду. — То есть вы ожидаете, что мы поверим, будто всё, чего вы хотите, — это выйти на свободу? И только? Мне крайне сложно поверить, что здесь нет двойного дна. Люциус выдержал его взгляд, не дрогнув. — Неужели так сложно поверить, что весь мой тайный умысел — это банальное нежелание встретить свою смерть в этих стенах? Я в полной мере осознаю все совершенные мною ошибки. И не пытаюсь от них отречься. Но мне хотелось бы получить шанс загладить свою вину — сделать хоть что-то хорошее, прежде чем мое время иссякнет. Гарри бросил короткий взгляд на Гермиону, а затем вновь перевел его на узника. — Мне потребуется нечто куда более весомое, чтобы дать ход вашему делу. Медленная ухмылка заскользила по лицу Люциуса.

***

1 сентября 1992 года. Их здесь не было. Эта мысль эхом отзывалась в голове Гермионы, пока она сидела в полном одиночестве в купе, отрешенно наблюдая, как за оконным стеклом в сплошное серо-зеленое марево сливаются английские пейзажи. Она уже дважды обошла весь экспресс, заглядывая в каждое купе, но безуспешно. Гарри и Рон словно сквозь землю провалились. Должно быть, они опоздали на поезд. Если только она каким-то непостижимым образом не упустила их из виду... Но это было маловероятно. Ведь только на прошлой неделе они виделись в Косом переулке. Втроем они провели весь день, покупая книги и мантии, и без умолку болтая, наверстывая упущенное за лето. Гарри казался бесконечно счастливым от того, что вновь вырвался из цепких лап Дурслей, а Рон был... ну, просто Роном, таким же, как и всегда. И даже после той напряженной стычки между мистером Уизли и мистером Малфоем всё закончилось на вполне мирной ноте. Так почему же они не появились? Гермиона тяжело вздохнула. Мерлин, пожалуйста, только бы этот год не стал повторением прошлого. Когда она впервые ступила на порог Хогвартса, у нее совершенно не было друзей. По-настоящему близких. По крайней мере, до Хэллоуина, когда случилась та жуткая история с троллем, и Гарри с Роном спасли ей жизнь. Да и после этого им понадобился весь остаток учебного года, чтобы наконец почувствовать себя настоящим, неразлучным трио. А вдруг она снова им наскучила? Что, если она ляпнула какую-то глупость, а они предпочли промолчать и отгородиться? Что, если она опять осталась один на один со своим одиночеством? Грудь болезненно сдавило. Гермиона не была уверена, что у нее найдутся силы пережить еще один подобный год. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, отчаянно моргая, чтобы сдержать подступающие слезы. Хогвартс-экспресс как раз проносился мимо безмятежного луга, на котором паслись коровы, когда дверь её купе с негромким стуком отъехала в сторону. Гермиона вскинула голову и едва сдержала обреченный стон. Драко, чертов Малфой. Он вплыл в купе с таким вальяжным видом, будто владел всем этим поездом; светлые волосы были безупречно прилизаны назад, а на губах играла извечная, до умопомрачения раздражающая ухмылка. Мерлин, дай ей сил. — Эй, подвинься, — бросил Малфой, пренебрежительно махнув рукой, словно она была каким-то досадным недоразумением, и бесцеремонно плюхнулся на сиденье прямо напротив нее. При этом он даже не удостоил её прямым взглядом. Просто уставился в окно. Гермиона возмущенно приоткрыла рот, чувствуя, как к щекам приливает яростный жар. — Это мое купе! Иди поищи себе другое место, Малфой. Он наконец соизволил повернуться и окинул её брезгливым взглядом, словно она не стоила и капли его драгоценного внимания. — Прости, ты что-то сказала? — Я сказала: выметайся отсюда, Малфой. Его губы растянулись в медленной, самодовольной улыбке. — Моим друзьям нужно где-то сесть. Все остальные купе забиты под завязку. Она демонстративно закатила глаза. — Надо же, а я и не подозревала, что у тебя вообще водятся друзья. — Любезна как никогда, Грейнджер, — он картинно обвел взглядом купе. — Кстати, о друзьях. Где же, позволь узнать, твои слабоумные прихвостни? Внутри у неё мгновенно закипела ярость. — А где твои цепные псы? Пошли отбирать сладости у первокурсников? — О-о-о, бедняжка Грейнджер, совсем одна-одинешенька, — Малфой издевательски надул губы. — Какая трагедия. Его ухмылка стала еще шире, а глумливый взгляд переместился на её волосы. — Не переживай. Может, в этом диком вороньем гнезде, которое ты называешь прической, совьет гнездо парочка пичужек. Вот тебе и компания. Её глаза яростно сузились. — По крайней мере, мне не приходится покупать людей, чтобы они таскались за мной хвостом. Малфой лениво, хрипло рассмеялся. — Ты думаешь, Крэбб и Гойл трутся рядом со мной ради золота? Умоляю. Они со мной, потому что я чертовски обаятелен. И они прекрасно понимают, кто проложит им дорогу в этой жизни. — И это ты называешь обаянием? — презрительно фыркнула она в ответ. — Шармом? Да в тебе шарма не больше, чем в акромантуле. — Вот видишь, Грейнджер, тут ты в корне неправа. Акромантулы — безумно харизматичные твари. Иначе как, по-твоему, они завлекают добычу в свои сети? — И ты возомнил себя грозным хищником? — саркастично расхохоталась она. — Да от тебя угрозы не больше, чем от карликового пушистика. Он вольготно откинулся на спинку сиденья, заложив руки за голову с самым беспечным видом на свете. — Знаешь, Грейнджер, а ведь это даже как-то жалко. Ты из кожи вон лезешь, получаешь свои драгоценные высшие баллы, а делить с тобой купе всё равно никто не горит желанием. Она внутренне подобралась, ее челюсти крепко сжались, но она упрямо вздернула подбородок. Меньше всего на свете ей хотелось показать, как глубоко его слова вонзаются под кожу. — Лучше уж сидеть в гордом одиночестве, чем в окружении троллей, на которых умудрились напялить школьную форму. Его улыбка на мгновение померкла, уступив место какому-то опасному, колючему прищуру. — Поаккуратнее на поворотах, Грейнджер. Будешь продолжать в том же духе, и окружающие, чего доброго, решат, будто у тебя есть хребет. Она резко поднялась со своего места, решительно перехватив ремень сумки. — А если посмотрят на тебя, то подумают, что у тебя есть зачатки личности. Хотя мы оба прекрасно знаем, насколько это далеко от истины. Не дожидаясь ответа, она стремительно пронеслась мимо него и выскочила в коридор. Сердце бешено колотилось в груди. Гермиона понятия не имела, куда направляется, но абсолютно любое место казалось раем по сравнению с перспективой оставаться с ним. Сзади до нее донеслось его неразборчивое бормотание под нос. Но она даже не оглянулась.

***

Что ты делаешь? Драко поднял взгляд от пола. Заложив руки за голову, он скручивался в очередном подъеме корпуса, и по лбу уже катились бисеринки пота. Не-Грейнджер стояла перед ним: кудри собраны назад, руки скрещены на груди, на лице — явное неодобрение. Со стоном он позволил рукам бессильно упасть вдоль тела. — Тренируюсь. Очевидно же. Ее носик сморщился, забавно собирая вместе россыпь веснушек. Тебе нужно помыться. Он метнул в нее свирепый взгляд и возобновил скручивания. — Спасибо за наблюдение. Я принял к сведению. И вообще, почему ты прячешься здесь наверху? Разве ты обычно не... ну, не знаю, не проводишь время со мной? То есть, с настоящей мной? Замерев на середине очередного подъема, он сел и потянулся за полотенцем. — Я не прячусь, — проворчал он, вытирая пот с лица и шеи, прежде чем подняться на ноги. — Грейнджер нет дома. А, понятно. Что ж, настоятельно рекомендую принять ванну до того, как она вернется. — И снова спасибо за твою поразительную проницательность, — пробормотал он. — Как я уже сказал, принято к сведению. Не-Грейнджер шагнула к нему, преграждая путь. Я всё равно считаю, что ты прячешься. Давненько я не видела, чтобы ты так надолго запирался в своей комнате. Только не говори мне, что ты снова от чего-то бежишь. Драко широким шагом подошел к шкафу, рывком распахнул дверцы и принялся перебирать вешалки. Быстро выхватив рубашку и брюки, он швырнул их на кровать. — Тебе вообще когда-нибудь надоедает доебываться до меня? Нет. — Кто бы сомневался, — фыркнул Драко, протискиваясь мимо нее. — Только мое сознание могло породить самую бесячую версию Грейнджер. Мне же не могло так повезти, чтобы вообразить ее настоящую, верно? Ну уж нет. Я застрял с язвительной, стервозной всезнайкой. Рука Не-Грейнджер картинно взметнулась к груди. Вообще-то, это оскорбительно, — огрызнулась она. — К тому же, настоящая Грейнджер такая же язвительная и острая на язык, как и я. Вспомни ее на твоем суде — с ней шутки плохи. Просто она не надирает тебе задницу так, как это делаю я. — Спешу сообщить, что сейчас я справляюсь куда лучше, чем полгода назад. Так что, может, сбавишь обороты с надиранием задницы, а? Ты действительно справляешься лучше. Но тебе не нужна добрая версия меня. — И почему же? Сделай милость, поделись своей божественной мудростью. Потому что тогда ты был бы влюблен в меня... а не в нее. Драко опешил, его глаза округлились. — Я не влюблен в Грейнджер. Сдается мне, кое-кто слишком яростно отпирается. Отвернувшись, Драко сгреб свою одежду. — Я не влюблен! Мы друзья — в лучшем случае. Надо же, а я и не знала, что друзья пожирают друг друга глазами, пока второй не видит. — Прекрати. И не знала, что друзья притворяются, будто им нравится одно и то же, лишь бы проводить побольше времени вместе. — Грейнджер, я предупреждаю... И уж точно не знала, что друзья дрочат в душе, представляя... — Хватит. Я иду в душ, — отрезал он, пулей вылетая из комнаты. — И не смей тащиться за мной. Удачи тебе с твоей дрочкой в стадии отрицания! Он шагнул в общую ванную, с силой захлопнув за собой дверь. — Невыносимая ведьма, — пробормотал он, потирая лицо ладонью и с силой выкручивая краны. В висках пульсировало, пока он стягивал с себя одежду — мысли о Грейнджер и Не-Грейнджер лихорадочно роились в голове. Он не был в нее влюблен. Не был. Но он не мог отрицать: в словах Не-Грейнджер была доля правды. Между ними определенно было что-то. Некое притяжение. Непрерывная гравитационная тяга. Когда она оказывалась рядом, он мог поклясться, что сам воздух менялся — становился разреженным, обжигая легкие при каждом вдохе. Он ловил себя на том, что неосознанно подается к ней, жадно цепляясь за звук ее голоса, за то, как мягко она втягивала воздух между словами. А когда она смеялась над его шутками? Грудь сдавливало тисками. Тепло расцветало где-то в горле. Он хотел, чтобы она смеялась. Хотел, чтобы улыбалась. Он жил ради этого яркого блеска в ее глазах и того, как одно лишь только ее присутствие могло преобразить пространство вокруг. Он обожал смотреть, как она готовит по утрам. Обожал то, как каждый вечер она сворачивалась калачиком с книгой. Он любил даже то, как она поджимала под себя ноги во время их жарких споров — словно окапывалась в траншее, готовясь к войне. В Грейнджер было нечто такое, что он просто не мог игнорировать. Внизу живота скопился жар, и член непроизвольно дернулся. Он в разочаровании стиснул зубы. Он не виноват, что каждый раз, ступая в душ, в конечном итоге дрочил на мысли о ней. Вся эта чертова ванная пахла ею. Шампунь с ароматом меда, это сводящее с ума лавандовое мыло. Запах въелся в воздух, в кафельную плитку, в него самого. Неудивительно, что она завладевала его мыслями в ту же секунду, как включалась вода. Здесь от нее было не спастись. Он закрыл глаза, когда член снова пульсирующе налился кровью, и изо всех сил воспротивился желанию обхватить его рукой. Бессмысленно. Образы Грейнджер всё равно просачивались в его сознание. Длинные кудри, шоколадные глаза, потемневшие от желания... Из его груди вырвался глухой, рваный звук. — Блядь... Он обхватил себя рукой, поглаживая длинными, плавными движениями, пока он мысленно представлял, как спускается по лестнице и властно вжимает ее в стену. Он целовал бы ее, грубо и жадно, пока они оба не задохнулись бы от страсти — пока она не опустилась бы перед ним на колени. Ее руки сжимали бы его бедра, а губы раскрывались бы, принимая его член... Его бедра непроизвольно дернулись навстречу руке, и он уперся ладонью в кафель, до боли усиливая хватку. Дыхание сбилось, он хватал ртом воздух короткими, прерывистыми глотками, ускоряя и ужесточая темп. Он представлял, как зарывается пальцами в ее кудри, как с его губ срываются хриплые слова похвалы. Блядь, у нее был такой идеальный рот. Такой охуенный. Горячий. Мягкий. Влажный… Разрядка накрыла его внезапно, он сдавленно застонал, всё тело напряглось под тяжестью мощного оргазма. Драко содрогался в конвульсиях, продолжая ласкать себя, изливаясь прямо в слив. Закончив, он шумно выдохнул, прислонился предплечьем к стене и уткнулся в него лбом. — Блядь... блядь. Он не понимал, почему продолжает это делать. Поначалу было легко. Сразу после освобождения из тюрьмы он не испытывал никакого влечения. Ни возбуждения, ни потребности. Он не просыпался по утрам с болезненным стояком, изнывая по тому, чего не мог получить. Но теперь, когда его тело исцелилось, оно отчаянно жаждало того, в чем ему так долго отказывали — физической близости, прикосновений, интимности. Грудь болезненно раскалывалась от этой тяжести, и он судорожно вздохнул, схватившись за сердце. Он не должен этого делать. Только не с ней. Грейнджер оставалась единственным светлым лучом доброты в его искореженной жизни. Она пришла бы в неописуемый ужас, если бы узнала — узнала, как он осквернял ее в своих мыслях вот так. Мерзко. Эгоистично. И она имела бы на это полное право. Он был сломлен. Недостоин ее ни в каком смысле. Но это никак не умаляло того, насколько отчаянно он ее хотел. Драко был настолько одинок, что это причиняло физическую боль. — Почему? — прошептал он самому себе. Вопрос эхом отскочил от кафеля, едва заглушаемый шумом льющейся воды. Почему его жизнь стала такой? Почему он сохнет по единственному человеку, который ему недоступен? Почему он просто не может починить себя? Драко хотел стать лучше. Отчаянно. Если не ради себя, то ради нее. Он хотел стать тем мужчиной, которого она заслуживала. Кем-то цельным. Кем-то надежным. Ему не хватало уверенности. Того чувства, когда твердо стоишь на ногах. Он хотел вернуть ту версию себя, которая существовала до того, как его разбили вдребезги... ну, желательно без той части, где он был избалованным, высокомерным мудаком... Он хотел опыта. Такого, чтобы знать, как заставить ее судорожно вздыхать, как заставить извиваться под ним, как довести до исступления. Такого опыта, который помог бы ему доставить ей удовольствие — так, как она того заслуживала. Азкабан был не лучшим местом для получения подобных навыков. Он хотел так многого. Он хотел... её. Драко выпрямился и, ругаясь сквозь зубы, закончил мыться с рекордной скоростью. Мысли всё еще неслись по спирали, пока он яростно растирал влажные волосы полотенцем, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос в голове. И тут, словно удар молнии, пришла ясность. Он будет стараться изо всех сил на сеансах с Луной. Будет проводить больше времени с друзьями. Он попытается. Действительно попытается стать лучше. Рада, что ты наконец-то взялся за ум. — Блядь! — Драко подскочил, резко обернувшись, и обнаружил Не-Грейнджер прямо рядом с собой. — Мерлинова борода — пошла нахуй отсюда! Я же абсолютно голый! Она медленно скользнула по нему взглядом и безразлично пожала плечами. Не вижу ничего такого, чего бы не видела раньше. Бормоча проклятия себе под нос, Драко натянул брюки и свирепо уставился на нее. — Могла бы хотя бы отвернуться. Ты хуже Плаксы Миртл. Хватит строить из себя недотрогу. Если хочешь получить опыт, которого так отчаянно жаждешь, придется привыкать к тому, что тебя видят голым. Он обреченно запрокинул голову. — За что мне эта жизнь? Ой, да помолчи. Ты бы скучал, если бы меня не было. — Чертовски в этом сомневаюсь. Пошевеливайся, а? Гермиона уже дома, и тебе нужно привести в порядок прическу. У тебя такой вид, будто тебя только что знатно и основательно оттрахали. Сильно сомневаюсь, что ты добивался именно такого эффекта. Драко бросил взгляд в запотевшее зеркало, пристально разглядывая свое отражение. Она была права. Щеки пылали — то ли от пара, то ли от оргазма, в этом он не был до конца уверен. Волосы растрепались после полотенца и торчали в разные стороны, а серые глаза казались слишком колючими. Слишком безумными. Он едва узнавал сам себя. Приведи лицо в порядок и погнали. — Слушаюсь, мамочка. Меньше чем через две минуты Драко и Не-Грейнджер стояли на верхней площадке лестницы. Снизу доносились голоса, и Драко почувствовал, как в груди закипает глухое раздражение. Грейнджер снова кого-то привела. Двое мужчин, непринужденно болтающих. Время от времени она отвечала — либо смехом, либо какими-то вполуха брошенными комментариями. Тебе стоит спуститься туда. — Я не собираюсь ей мешать, — прошипел он. — К тому же, это не мое собачье дело, кого она тащит в дом. Разве ты только что не распинался о том, что собираешься завоевать ее? Да откуда тебе знать, может, у нее прямо сейчас намечается секс втроем с ними и... — Заткнись, — скривился он. — Нет у нее ничего такого. А могло бы. — Ты мудак, Гарет, — произнес один из голосов внизу. Кто, блядь, такой Гарет? — Ты всё равно не слушаешь, так что меня это не задевает, — ответил другой голос. — Видишь? — прошептал Драко. — Не похоже на прелюдию к тройничку. Звучит так, будто они срутся. — Ты хуйло, — выдал первый голос внизу, — ты... Смех Грейнджер поглотил остаток фразы. Кажется, она весьма наслаждается его компанией. Плюс, они обсуждают хуи... — Заткнешься ты или нет? — он снова сосредоточился на голосах, стараясь ее игнорировать. Затем снова раздался голос Грейнджер, легкий и расслабленный: — Боже, как я это обожаю. Ну вот, видишь? Как только заходит речь о хуях... — Я так не могу, — внезапно выдавил Драко, делая шаг назад. — Только не снова. Спускайся и разберись. — Нет. Да. — Грейнджер. Драко. Еще один взрыв смеха взлетел вверх по лестнице. Желваки на скулах Драко дернулись. Он должен был узнать. — Ладно. Но если я войду туда, а у них там групповуха, я пущу себе Аваду прямо на месте. Он глубоко вздохнул и начал спускаться по ступеням, пока голос Не-Грейнджер плыл ему вслед. Если это так, обязательно присоединяйся. Это будет... незабываемый опыт. По мере приближения к кабинету голоса становились все отчетливее. Дрожащей рукой Драко потянулся к дверной ручке.