Часть 1

Три часа ночи. Шастун не спит — он забыл, когда это слово имело для него смысл. Кухня тонет в полумраке, только тусклый свет от экрана телефона выхватывает из темноты его пальцы — жёлтые от никотина, с обкусанными ногтями до мяса. Уже второй час он сидит здесь, сжимая в пальцах недопитую бутылку дешёвого пойла, и смотрит в телефон. Не читает — смотрит. На последнее сообщение от сестры: «Записала тебя к психотерапевту. Не пойдёшь в этот раз — я исчезну навсегда. И ты сдохнешь в одиночестве. Это твой последний шанс». Его глаза совсем давно были потухшие и стеклянные от алкоголя в его жизни. Сам он — давно ещё зарос. Кудри были неаккуратно растрёпаны, да и грязные, борода отросла, делая его похожим то ли на самого Сократа, то ли на обычного бомжа. Он даже не помнил, как давно ходил в душ: вчера? Месяц назад? Год? Час? Антон давно потерялся во времени, как и в своей памяти. Он сбился со счета, сколько дней он уже в таком состоянии, хотя, если смотреть на переполненную квартиру мусором, было ясно — далеко не первый месяц. Вода в кране кончилась три дня назад. Он не вызывал сантехника. Не потому, что лень — потому что незачем. Мыть тело, которое всё равно никто не увидит? Мыть волосы, чтобы они снова стали грязными через сутки? Смысла не было. Как и во всём остальном. Зато бутылки были. Они стояли ровными рядами у стены — пустые, полные, наполовину выпитые. Антон иногда пересчитывал их. Не потому, что хотел знать, сколько выпил. Просто это было единственное занятие, требовавшее счёта. Одна, две, три, семь, двенадцать. Числа не врали. В отличие от обещаний, которые он давал себе по утрам: «сегодня не буду», «сегодня последний раз», «сегодня помоюсь». Он не помнил, когда в последний раз видел своё лицо. Зеркало в ванной он заклеил скотчем ещё месяц назад — слишком страшно было смотреть на того, кто смотрел в ответ. Оттуда, из-за мутного скотча, на него глядел кто-то чужой. Старый, уставший, мёртвый. И Антон не хотел с ним знакомиться. Иногда, по ночам, он вставал с дивана, подходил к окну и смотрел на улицу. Там кто-то жил. Машины ездили, люди куда-то шли, горел свет в чужих квартирах. И каждый раз Антон думал одно и то же: «Как они это делают? Как они просыпаются и знают, зачем?» Он не завидовал. Он просто не понимал. Как не понимал, зачем чистить зубы, если через час они снова станут неидеальными. Зачем заправлять кровать, если через день ты в неё снова ляжешь. Зачем мыться, если грязь — это единственное, что напоминает тебе, что ты ещё существуешь физически. Зеленоглазый провёл рукой по лицу. Пальцы нащупали щетину, жирную кожу, корочку у уголка губ — то ли от засохшей крови, то ли от того, что давно не пил воду. Антон не помнил, когда пил воду. Водку — да. Воду — нет. Он потянулся к бутылке, стоящей на подоконнике. В ней ещё было на донышке. Он сделал глоток, поморщился, но не от горечи — от того, что снова не умер. И снова остался. В этой грязной квартире, с этими грязными волосами, с этим лицом, которое он боялся увидеть. Иногда Антону казалось, что его существование — это эксперимент над тем, как долго человек может продержаться без элементарной заботы о себе. Судя по всему — очень долго. Организм не ломался. Он просто… работал вполсилы. Как старый двигатель на подножном масле. И вопрос был не в том, когда он заглохнет. Вопрос был в том, зачем вообще заливать в него новое. А далее шатен даже не помнил, как добрался до кровати, как уснул. Зато помнил кошмар, который ему снился. Впрочем, неважно. Сны перестали что-либо значить ещё тогда, когда явь перестала отличаться от бреда. Ближе к 12 дня он просыпается от того, что кто-то будит его и тормошит, и когда он наконец открыл глаза, увидел перед собой никого иного, как свою сестру. — У тебя было открыто. Зашла проверить, живой ли ты вообще, или уже передоз от наркотиков словил. Фу, блядь. — Девушка нахмурилась, пробираясь между мусором к окну, чтобы поскорее проветрить. В квартире стоял стойкий запах алкоголя, давно испорченной еды и сука вонючего Антона. Парень же в свою очередь не смог ничего ответить. Его сразу же вырвало прямо на пол, заставляя сестру скривиться. А после этого он всё же тяжело вздохнул. И только тогда почувствовал своё тело — не как нечто принадлежащее ему, а как чужеродный объект, который он арендовал на время и забыл продлить договор. Каждое движение отдавалось болью, каждый вдох напоминал, что лёгкие — это не воздух, а вата, пропитанная вчерашним ядом. — Ты же знаешь, я к этой дряни не притронусь даже под дулом пистолета. «Если у тебя есть наркотик — ты его хозяин, а если ты испытал его кайф — он твой хозяин» — Гарун Агацарский. Антон произнёс эти слова и сам удивился, как легко они легли на язык. Словно он не цитировал философа, а просто описывал то, что давно знал о себе: он не был хозяином даже собственной воли. А алкоголь? Алкоголь был слугой, который давно захватил власть и делал вид, что подчиняется. Как тать в доме, который просыпается хозяином, пока настоящий спит. — Ну хоть не все мозги ещё пропил. Сестра отвернулась к окну, но он видел, как дрожат её руки. И почему-то именно эта дрожь ударила сильнее, чем любая пощёчина. Потому что философия кончается там, где начинается чужое горе. А его философия давно стала просто декорацией для того, чтобы не чувствовать. Антон и не был никогда тупым. За его плечами — 11 лет школы, аттестат с одними пятёрками и неоконченное высшее. Философский факультет, который он бросил в конце третьего курса. Всего год до диплома. Всего год до того, чтобы называться «образованным человеком» с корочкой в кармане. Он плюнул. Или, точнее, его сломало раньше, чем он успел доплюнуть. Он планировал великое будущее. Кафедра, лекции, умные разговоры со студентами, которые так же, как он когда-то, будут искать ответы на вопросы, которых нет. Собственные статьи в философских журналах. Может быть, даже книга — о том, как жить в мире, где смысла нет. Смешно. Книга о бессмысленности, которую он не смог дописать, как и собственную жизнь. Все верили в него. Учителя — говорили: «у тебя талант». Однокурсники — завидовали его остроте ума. Сестра — она верила больше всех. Смотрела на него сияющими глазами и рассказывала подружкам: «Мой брат станет философом, представляешь? Настоящим». А по итогу, где он сейчас? В облеванной квартире. Среди пустых бутылок, несвежего белья и грязных тарелок, которые стояли так долго, что еда на них превратилась в неопознаваемые артефакты. Философ. Сократ нашего времени. Только Сократ хотя бы умер стоя. А этот — лежит на диване и боится посмотреть в зеркало. Иногда Антон думал: а может, он просто слишком рано задал себе главные вопросы? «Кто я?», «Зачем я?», «Что после смерти?». Другие люди доживают до сорока, до пятидесяти, отвлекаются на работу, семьи, ипотеки. А он спросил в двадцать — и не нашёл ответа. Завис. Как компьютер, который загрузил непосильную задачу и теперь тихо греется, пока не выключат. Только выключать никто не собирается. Хотел ли он для себя такого? Шатен и сам уже не знал. Кажется, когда-то давно, в прошлой жизни, он хотел быть счастливым. Или хотя бы нормальным. Теперь он хотел только одного — чтобы утром можно было не просыпаться. И этот скромный запрос, почему-то, мир тоже не мог выполнить. — От тебя прет до ужаса. Встал и пошел в душ. — Сестра вновь тяжело вздохнула, указывая на дверь из комнаты, а после принимаясь все же убирать за братом. Ей это было уже далеко не впервой. Зеленоглазый шатен молча смотрел на нее несколько секунд. Волосы — давно немытые, спутанные сосульками, падали на лицо, скрывая половину бледной кожи. Он видел, как сестра уже грозно смотрит на него — этот взгляд он знал слишком хорошо. В нём смешивались усталость, злость и что-то похожее на отчаяние. Антон набрал воздух в легкие и наконец-то, с трудом, но поднялся. Он с великим трудом, шаркая тапочками по полу, дошел до ванной. Каждый шаг давался так, будто ноги были налиты свинцом. Нашел самые чистые трусы, которые там валялись — понятие «чистое» давно стало относительным, как и всё в его жизни. И начал до ужаса долго раздеваться. Худые руки с трудом стягивали свитер. Пальцы, жёлтые от никотина, дрожали. Из-за чего он вновь погрузился в свои мысли. Особенно тогда, когда увидел понемногу заживающие порезы на бедрах. Он смотрел на них и думал: «Кожа помнит всё. Даже то, что ты хотел забыть. Каждый шрам — это обещание, которое ты дал себе в момент боли. "Я больше не буду". И каждое новое лезвие — это признание, что ты себе солгал». Иногда ему казалось, что его тело — это карта. Не географическая, а карта поражений. Красные линии — реки, которые он пустил сам. Белые шрамы — горы, которые он пересёк и забыл. А новая кожа, розовая и гладкая — это территории, куда он ещё не добрался. Но доберётся. Всегда добирался. «Порез — это вопрос, — подумал он. — А кровь — ответ. Ты просто забыл, что можно спрашивать иначе». Антон криво усмехнулся сам себе. Скривил тонкие губы, обветренные и потрескавшиеся. Какой, нахуй, вопрос? Какой ответ? Он просто хотел тишины. Тишины в голове, которая орала на него каждый день: «Ты никто. Ты ничто. Ты даже не сможешь нормально умереть, потому что для этого надо хотя бы встать с дивана». Он провёл пальцем по самому свежему шраму — тот ещё не до конца зажил, был твёрдым на ощупь и слегка розовым. Больно не было. Давно уже не было. Только глухое напоминание: «Ты здесь. Ты всё ещё здесь. И никто, кроме тебя, тебя отсюда не вытащит». Но он уже не был уверен, что хочет, чтобы его вытаскивали. Зеленоглазый отвернулся от зеркала — того самого, заклеенного скотчем — и полез под ледяную воду. Вода кончилась три дня назад, он помнил. Но сестра, наверное, вызвала сантехника, пока он спал. Или не спал. Он уже не различал. Ледяная вода обожгла. Кожа покрылась мурашками, дыхание перехватило. Он замер на секунду, а потом медленно, очень медленно, начал тереть себя мочалкой. Смывать с себя недели грязи. Или месяцы. Он не помнил. «Чистота — это ложь, — подумал он, глядя, как грязная вода стекает в слив. — Она не делает тебя лучше. Она просто делает тебя менее заметным. Чистого человека труднее назвать бомжом». Он не знал, сколько простоял под водой. Пять минут? Десять? Полчаса? Время давно потеряло смысл. Как и всё остальное. Когда он вышел, сестра уже ушла. На кухне было прибрано. На столе стоял суп и стакан воды. Зеленоглазый шатен сел на краешек стула, посмотрел на еду пустыми глазами и подумал: «Смысл — это не ответ. Смысл — это глагол. Но я забыл, как его спрягать». Он не съел ни ложки. Выпил только воду. И лёг обратно на диван — мокрый, чистый, пустой — Рано разлегся. Я в магазин на пять минут вышла. Иди и ешь. Сестра вернулась вскоре, держа пакет из магазина и опираясь о дверной косяк. Увидев, что младший не отвечает, сказала уже громче: — Ты слышишь меня? — Мг. Зеленоглазый шатен прикрыл глаза — или не на секунду, он уже не мог отличить мгновение от вечности. По крайней мере, открыть глаза его заставил тапок, прилетевший от сестры. Прямо в плечо. Лениво, с трудом разлепив веки, он медленно поднялся с кровати и побрёл в сторону кухни. Но сестра остановила его: — Ну хоть лучше стало. Но эту бороду надо сбрить. Девушка вручила ему новую бритву и пену для бритья. — Или поставь в ванной и иди есть. Впервые что-то нормальное за последнюю неделю. — Кристин… Он запнулся. Хотел сказать «отстань», но слова застряли в горле. А может, просто не было сил. Он посмотрел на пакет. Оттуда пахло чем-то горячим — борщом, кажется. Или супом. Он уже не различал запахи так, как раньше. Как и вкусы. Как и смыслы. Он думал: «Еда — это маленькая смерть. Ты жуёшь, глотаешь, перевариваешь — и что? Ты всё равно остаёшься пустым внутри. Просто теперь эта пустота — с калориями». Или вот ещё, горше: «Ты ешь, чтобы жить. Но зачем жить, если ты не помнишь вкуса ничего, кроме горечи?» Антон не сказал этого вслух. Сестра бы не поняла. Или поняла бы — и тогда ей стало бы ещё больнее. А он уже не мог выносить чужую боль. Своей хватало. Он взял пакет, молча пошёл на кухню, сел за стол и уставился в тарелку. Пар поднимался к потолку, рассеивался и исчезал как всё в этой квартире. Как его надежды. Как он сам. «Смысл это глагол», повторил он про себя. «Но я ем, и это не имеет смысла. Значит я не ем. Я просто перерабатываю себя в дерьмо». Он сделал глоток бульона. Тёплый, солёный, почти безвкусный. И почему то на глазах выступили слёзы. Не от вкуса. От того что кто-то всё ещё пытается его накормить, даже когда он сам уже не хочет. Антон вытер глаза грязным рукавом, шмыгнул носом и заставил себя сделать ещё несколько глотков. Потом ложка замерла на полпути ко рту. Он уронил её в тарелку. Суп остывал, плёнка затягивала поверхность серая и маслянистая, как та самая пустота в груди. Сестра гремела на кухне пакетами, чертыхалась, натыкаясь на пустые бутылки. Каждый звук отдавался в висках тупой болью. Не физической. Той, которую не вырезать лезвием. Он поднялся, прошёл мимо ванной, даже задержался у двери. Там на полке лежала новая бритва. Он положил ладонь на косяк, но так и не зашёл. Просто побрёл в комнату и рухнул на диван. Борода осталась. Сестра заглянула через полчаса, увидела полную тарелку, но ничего не сказала. Собрала посуду, вымыла, убрала. Когда снова появилась в дверях, в руках было свежее полотенце. — Ты так и не побрился, — сказала она. — И не поел. — Не хотелось. — Конечно. Ты вообще ничего не хочешь уже полгода. Антон промолчал. Она бросила полотенце на стул, достала из шкафа чистую футболку, положила рядом. — Через час выезжать. Не смей опаздывать. Он кивнул. Она постояла ещё немного, потом вышла, хлопнув дверью. Антон лежал и смотрел в потолок. Когда загорелся будильник, он заставил себя встать. Натянул ту же чёрную толстовку, джинсы, кеды. На кухне нашёл ключи от машины и записку: «Не подведи. Пожалуйста». Он сжал бумажку в кулаке, потом разжал и оставил на столе. Выходя, наступил в лужу на полу. Не почувствовал. Просто открыл дверь, шагнул на лестничную клетку, и дверь захлопнулась. Машина завелась с полтычка. Дорога сама вела его. Светофоры моргали красным, жёлтым, зелёным. Он не смотрел по сторонам, не замечал ни машин, ни людей. Только адрес в голове. Только время. Только это гулкое «надо» в груди. Он припарковался, вышел, поднял голову. Серое здание, табличка. Не запомнил какая. Просто зашёл внутрь. В коридоре пахло кофе и чистящими средствами. Он сел на стул у двери и уставился в пол. Пальцы сами нащупали шрамы на левом предплечье через толстую ткань. Пять минут. Четыре. Три. Дверь напротив была закрыта. Антон не знал, кто там сидит. Не знал, что скажет. Не знал, зачем он здесь. Дверь открылась. — Антон Шастун? Заходите. Он поднял голову. В проёме стоял мужчина. Спокойный, в сером свитере, без пиджака. Взгляд внимательный, без жалости, без любопытства. Просто смотрит. Ждёт. Антон медленно поднялся. Сделал шаг. Потом ещё один. Переступил порог. Дверь за ним закрылась.