Часть 2

Антон молча заходит в кабинет, автоматически, не дёргая головой, начинает осматриваться. Всё вылизано чересчур. Каждая поверхность блестит так, будто её только что натёрли до скрипа. Стол — ни пылинки, ни пятнышка, ни отпечатка пальцев. Полки с книгами выстроены по линейке, корешки смотрят строго вперёд, ни один не торчит. Даже воздух кажется отфильтрованным — без запаха, без жизни, без дыхания. Знаете, когда некоторые жалуются, что на них давит комната, забитая вещами и мусором, для Шастуна всё наоборот. Хаос его не пугает — он в нём живёт, он с ним сроднился. Грязные тарелки, пустые бутылки, окурки в пепельнице, горы немытого белья — это его реальность, она не врёт. А вот чистота… чистота давила. Она была как стерильная простыня в морге — слишком правильная, слишком мёртвая. Кабинет словно был слишком стерильным для такого, как он. Ему казалось, что люди с чересчур чистыми комнатами — просто лицемеры, которым доставляет извращённое удовольствие прятать своё настоящее нутро под кристально прозрачной поверхностью стола. Под этой идеальной гладкостью наверняка гниёт что-то по-настоящему живое. Но они мастерски это прячут. Раскладывают по коробочкам, запирают в шкафчики, закрашивают белой краской. А сами сидят и любуются на солнечных зайчиков, которые пляшут на начищенном дереве. Зеленоглазый — другое дело. Он не прячется под маской идеального человека, не пытается скрыться или казаться безупречным. Его комната выглядит как полное дерьмо. Бутылки рядами у стены, пепел на подоконнике, засохшая еда на тарелках, которые стоят уже чёрт знает сколько. Это честное дерьмо. И Антон имеет такое же нутро. Грязное, рваное, уставшее притворяться. Он хотя бы не лжёт сам себе. В отличие от всех этих чистюль, которые боятся заглянуть под собственную кровать. Младший молча сел на стул, стоявший напротив другого — судя по всему, для психотерапевта. Обивка оказалась слишком мягкой, слишком удобной — это раздражало. Он не хотел удобства. Удобство расслабляет, а расслабляться здесь, в этой стерильной клетке, он не собирался. — Что вас привело сюда? — Мужчина даже глазом не моргнул, спокойно глядя на парня напротив. Голос ровный, без эмоций, как у диктора в записи. Никакого «как вы себя чувствуете», никакой дежурной улыбки. Просто вопрос. И тишина после него — тяжёлая, давящая. Шастун молча, почти безжизненными глазами смотрел на старшего. И сразу — не доверял. Слишком идеальным казался. Идеальная тетрадка в руках — новенькая, без единого залома, словно он только что достал её из упаковки. Выглаженная белоснежная рубашка, такой же пиджак — про брюки лучше вообще промолчать. Даже очки сидели идеально ровно, не съезжая на кончик носа, как у всех нормальных людей. Антон вдруг поймал себя на мысли, что за десять секунд не заметил ни одного жеста, ни одной привычки, которая выдавала бы в этом человеке живого. Ни постукивания пальцами, ни покачивания ногой, ни поправления воротничка. Ничего. Статуя в кресле. — Ох, простите, не представился. Я Арсений Сергеевич. — Мужчина поправил очки — первое живое движение за всё время — и уставился на Антона. Взгляд пустой, но не расфокусированный. Внимательный. Как у человека, который смотрит не на тебя, а сквозь тебя, пытаясь разглядеть что-то под кожей. Антон молчал. Смотрел в ответ. Выдерживал паузу. Не потому что собирался с мыслями — просто проверял, кто первый сдастся. Арсений Сергеевич не сдавался. Он просто ждал. Без напряжения, без нетерпения. Как будто у него было всё время мира. — Так что? — повторил он. — Сестра заставила. — Наконец выдал Антон, спустя минуту молчания. Голос хриплый, с сипотцой — вчерашний алкоголь всё ещё сидел в горле. Он даже не кашлянул. Просто сказал и снова замолчал. Арсений кивнул. Без осуждения, без одобрения — просто кивнул, как будто Антон сказал, что на улице дождь. — Хорошо. А если представить, что сестры нет? Вы бы пришли? Антон усмехнулся. Криво, одними уголками губ, и внутри сразу подумал: «А если представить, что у бабушки были яйца — она была бы дедушкой. Серьёзно?» — Если представить, что сестры нет, меня бы тоже не было. В прямом смысле. — То есть она вас держит? — Держит. — Антон опустил глаза на свои руки. Жёлтые пальцы, обкусанные ногти, под ногтями чёрная кайма — он уже дня три нормально не мылся. — Как верёвка. Только верёвка постепенно перетирается. И тут он почувствовал, как внутри поднимается эта волна. Не злость даже. Тяжесть. Та самая, что в груди всегда. «Кирпич», записал он тогда в заметках. «Зачем я это сказал? Зачем вообще открыл рот?» Он машинально провёл большим пальцем по левому предплечью, через толстовку нащупал шрамы, начал массировать их — это всегда немного успокаивало. — Вы верите, что жизнь имеет смысл? — вдруг спросил Арсений. Антон поднял глаза. Взгляд стал жёстче, острее. «Вот оно. Сейчас начнётся. "Жизнь прекрасна", "вы не одиноки", "найдите своё счастье"». — Вы серьёзно? Первая сессия, пять минут прошло, и вы уже про смысл жизни? — А вы хотите говорить о погоде? — спокойно ответил Арсений. — Нет. — Антон откинулся на спинку стула. Ненавидел эту мягкость, она его расслабляла, а расслабляться здесь он не собирался. — Но я хочу понять, с кем разговариваю. Вы читали Камю? — Читал. — «Миф о Сизифе»? — Да. Антон внутренне напрягся. Так быстро признал — не ожидал. «Ладно, может, не дурак». — И вы после этого спрашиваете про смысл жизни? Камю всё сказал. Абсурд. Никакого встроенного смысла нет. Есть только выбор — жить или не жить. Самоубийство — единственный серьёзный философский вопрос. Он говорил быстро, напористо, почти атаковал. Хотелось посмотреть — выдержит или сломается. Арсений спокойно снял очки, протёр стёкла краем рубашки. Неторопливо так, будто у него всё время мира. «Спокойный, блядь. Как удав перед броском». — А вы выбрали? — спросил он, надевая очки обратно. — Что? — Жить или не жить. Антон замолчал. «Вот сука. Ловко». Он сжал челюсть, зубы заныли — давно не чистил, дёсны кровоточили. — Я здесь. — выдавил он. — Здесь — это в кабинете? Или здесь — это вообще? И тут тяжесть в груди стала горячей. Не кирпич, а уголь. Тлеющий. «Отвечай, не молчи. Скажи что-нибудь умное, мать твою». — ... И то, и другое. Арсений кивнул. — Камю прав. Смысла нет. Но Сизиф счастлив. Помните, почему? Антон сощурился. «Цитировать меня пришёл учить?» — Потому что он занят делом. Потому что принял абсурд. — И вы заняты делом? — Я пью. Я режу себя. Я гнию в квартире. Это дело? Сказал с вызовом. А внутри ёкнуло. «Зачем я сказал про порезы? Он не спрашивал. Сам вывалил, дурак». Он снова машинально потрогал шрамы через рукав. Арсений даже не моргнул. — Это попытка что-то чувствовать. Даже если это боль. Антон криво усмехнулся, но внутри что-то дрогнуло. «Не испугался. Не отшатнулся. Не сказал "вам нужно в больницу" как все». Он подался вперёд, упёрся локтями в колени — ближе, агрессивнее. — А вы умный, я смотрю. И книжки читали. — Голос тише, но острее. — Скажите, Арсений Сергеевич. Вы вообще имеете право так говорить? Вы хоть раз чувствовали эту пустоту? Когда в груди дыра, и ты падаешь в неё, и нет дна, и никто не подаст руку? Или вы просто учебники почитали и решили, что теперь эксперт? Он в глаза ему смотрел. Ждал. Хотел увидеть, как тот отведёт взгляд. Или начнёт оправдываться. «Ну давай. Скажи, что понимаешь. Скажи, что был на моём месте. Скажи — и я уйду». Арсений выдержал паузу. Не отвёл глаз. — А вы хотите, чтобы я ответил как человек или как специалист? Антон моргнул. Не ожидал. «Что? Разве так можно? Он что, реально ответит?» — ... Как человек. — Тогда — да. Чувствовал. Не так, как вы. Другую. Но пустоту — да. И дна не было. Антон замер. «Не врёт. Вроде не врёт». Он не знал почему, но внутри что-то отпустило. Чуть-чуть. Как будто кто-то ослабил узел на той самой верёвке. — И что? — спросил он уже тише. — Выбрались? — Выбрался. — Как? — Нашёл то, что тяжелее пустоты. — Что? — Работу. Не карьеру, не призвание. Работу. Каждый день вставать и идти. Даже когда не хочется. Антон откинулся назад. Смотрел на Арсения по-новому. «Работа. Как всё просто. И как же херово сложно». Он попробовал представить — встать утром, почистить зубы, выйти из дома не в магазин за водкой, а куда-то ещё. Представил — и внутри заныло. Не от тяжести. От чего-то другого. От слабого, еле заметного шевеления. Похожего на надежду. — И вы предлагаете мне устроиться на работу? — спросил с обычной своей усмешкой, но в голосе уже не было той злости. — Нет. Я предлагаю вам найти то, что тяжелее вашей пустоты. Не вместо. Тяжелее. Антон усмехнулся. В этот раз — беззлобно, почти по-человечески. — А вы опасный человек, Арсений Сергеевич. — Я просто делаю свою работу. — Работу. — Антон повторил слово медленно, пробуя на вкус. — Ладно. Посмотрим. Он не знал, на что согласился. Но впервые за долгое время ему захотелось не умереть, а просто дожить до конца сессии. И посмотреть, что будет дальше. — Ладно. Посмотрим. Антон замолчал. Но не надолго. Тишина в кабинете давила, и он чувствовал — сейчас Арсений снова спросит про чувства, про тело, про эту гребаную тяжесть. А отвечать на это не хотелось. Совсем. — Вы читали Ясперса? — спросил Антон, будто между делом. — Читал. — Пограничные ситуации? — Да. — И что вы думаете? Когда человек сталкивается со смертью, виной, страданием — маски падают. Остаётся голый экзистенциальный ужас. И никакая психотерапия не поможет. Только выбор. Сам справился. Антон говорил быстро, сыпал терминами, прятался за ними как за стеной. Арсений слушал. Не перебивал. — Ясперс писал, что пограничные ситуации могут стать толчком к подлинному существованию, — сказал он, когда Антон закончил. — Ну да. «Подлинное существование». Красивые слова. А на деле — пустота. И ты в ней один. — Вы один? — А вы не видите? — Антон развёл руками, обводя кабинет. — Я здесь один. Вы — по ту сторону стола. У вас работа, у меня — диагноз. Мы не на равных. — Это правда. Мы не на равных. Но это не значит, что вы один. — Ой, да бросьте. — Антон отмахнулся. — Сейчас скажете «я с вами», «мы справимся», «вы не одни». Это всё слова. У меня сестра словами сыпала годами. Пока не устала. — Я не собираюсь говорить «я с вами» в том смысле, который вы вкладываете. Я здесь как специалист. Но это не отменяет того, что вы можете говорить о чём угодно. Даже о Ясперсе. — А о чём ещё? — Антон оживился, поняв, что нашёл лазейку. — О Бахтине? О карнавале? О том, что жизнь — это игра, где все маски, а под масками — ничего? — А под масками — ничего? — переспросил Арсений. — Абсолютно. Пустота. Я уже говорил. — И Бахтин так считал? Антон запнулся. Бахтин считал иначе. Бахтин говорил о диалоге, о встрече, о том, что личность рождается в общении с другим. — Неважно, что считал Бахтин, — буркнул он. — Важно, что я. — Вот именно. Важно, что вы. А вы прячетесь за Бахтиным, Ясперсом, Камю. Как за ширмой. — Я не прячусь. — Прячетесь. Потому что говорить о себе страшно. А о книгах — безопасно. Антон сжал челюсть. Хотел огрызнуться, но не нашёл слов. Потому что Арсений был прав. И это бесило. — Допустим, — выдавил он. — И что с того? — Ничего. Я не буду вас заставлять. Но я буду возвращать вас к вам. Каждый раз. Даже если вы будете цитировать всю библиотеку. — А если я процитирую Канта? — Антон криво усмехнулся. — Будете говорить о долге и категорическом императиве, а сами будете сидеть и чувствовать тяжесть в груди. Я её вижу. Вы её чувствуете. И никакой Кант от этого не спасёт. Антон замолчал. Потому что внутри снова поднялась эта волна. Тяжесть. Кирпич. «Спалил, сука». — Вы злитесь, — сказал Арсений. — Нет. — Злитесь. Потому что я прав. — Допустим, злюсь. И что? — Ничего. Злость — это чувство. Вы только что назвали чувство. Это прогресс. Антон хотел сказать что-то едкое, но вместо этого неожиданно для себя выдохнул. Шумно, тяжело, как после долгого бега. — Заебал, — сказал он тихо. Без злобы. Скорее устало. — Знаю, — ответил Арсений. — Но мы всё равно будем продолжать. Антон поднял глаза. Посмотрел на Арсения. Взгляд уже не колючий — скорее удивлённый. «Не отстаёт, козёл. И не пытается нравиться. Просто сидит и ждёт». — У вас время вышло? — спросил Антон. Арсений посмотрел на часы. — Ещё пять минут. — Достаточно, чтобы спросить что-то ещё? — Достаточно, чтобы вы спросили себя, зачем вы сюда пришли. На самом деле. Антон отвернулся к окну. На улице серое небо, моросящий дождь. Он любил дождь. Дождь не спрашивал, зачем ты есть. Он просто шёл. — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, чтобы кто-то спросил меня, зачем я сюда пришёл. Арсений кивнул. — Хороший ответ. Время вышло. Антон встал. Не попрощался. Просто пошёл к двери. У порога задержался. — Я подумаю про ваше задание, — бросил он через плечо. — Слова записывать. Может быть. — Я буду ждать. Антон вышел. Дверь закрылась. В коридоре он достал сигарету. Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого. От того, что его впервые за долгое время не просто выслушали — с ним говорили. Как с равным. И не дали спрятаться за умные книжки. «Заебал, — подумал он снова. Но внутри уже не было той глухой злобы. Было что-то ещё. Тёплое. Как дождь за окном». Он закурил, вышел на улицу, сел в машину. Достал телефон. Написал в заметках: «Кирпич». Потом стёр. Написал: «Злость». Потом стёр и то, и другое. Оставил пустую страницу. Потом завёл машину и уехал.