Level 1

Apex.. Воздух на высоте тридцати тысяч футов над землей казался жидким стеклом, колючим и совершенно пустым. На такой высоте обычные люди не дышат; их легкие кристаллизуются в секунду, а кровь закипает. Но я давно перестал быть просто человеком. С каждым вдохом я чувствовал, как сквозь мои ребра пульсирует чистая кинетическая энергия, заменяя мне кислород. Я летел на пределе своих возможностей, превратившись в живую комету. Внизу, скрытый плотным ковром свинцовых туч, оставался мой обреченный город. Они там ничего не знали. Ужинали, стояли в автомобильных пробках, укладывали детей спать. Они не видели, что прямо над их ночными крышами, в космической черноте, разворачивался финал нашей цивилизации. Этот ублюдок, называвший себя Нулем, не требовал выкупа. Он был архитектором абсолютного хаоса. Его орбитальная станция, похожая на уродливого черного паука, уже закрепилась на геостационарной орбите. Оттуда он направил на Луну лучевой квантовый детонатор. Расчет был безупречен и безумен: один мощный импульс расколет спутник Земли изнутри, как перезревшую дыню. Осколки Луны, подхваченные земным притяжением, превратятся в пылающий каменный град и выжгут атмосферу за трое суток. — Ты опоздал, Апекс, — голос Нуля в моем затрещавшем от помех шлемофоне исходил сипением и ядом. — Таймер запущен. Пять минут. Твой идеальный мир превратится в пепел. Я не стал тратить силы на ответ. Сжав зубы так, что заныли челюсти, я выжал весь скрытый резерв своего потенциала. Пространство вокруг меня сгустилось, скорость преодолела звуковой барьер, оставив позади оглушительный хлопок, и я мертвой хваткой вцепился в обшивку станции, пробивая титановый корпус собственным телом. Внутри царила стерильная, звенящая тишина, которую нарушал только мерный, бездушный писк обратного отсчета на главном терминале. *03:14.* *03:13.* Нуль ждал меня в центральном секторе. На нем не было громоздких доспехов — лишь легкий экзоскелет и маска, за которой скрывались глаза безумца. — Посмотри в иллюминатор, — тихо произнес он, указывая бледной рукой на сияющий, беззащитный диск Луны. — Она так красива перед смертью. Ты ведь чувствуешь это, Герой? Ты ведь тоже задыхаешься в их мире? — Я защищаю этот мир, — выдохнул я. Голос прозвучал хрипло. Мой кинетический щит истончался, требуя колоссальной концентрации. Эта битва не была похожа на красивое кино. Это была грязная, жестокая и изнуряющая драка на пороге открытого космоса. Этот гад владел способностью искажать пространственные векторы: каждый мой удар, способный перевернуть грузовик, возвращался ко мне обратно с удвоенной силой. Я отчетливо слышал, как под броней трещат мои собственные ребра. Кровь из рассеченной брови заливала левый глаз, окрашивая мир в липкий, багровый оттенок. Станция содрогалась, обшивка трещала, а за стеклом бесстрастно вращалась бездна. *00:42.* *00:41.* Экран терминала наливался предупреждающим красным светом. Квантовый луч уже сфокусировался, собирая энергию в ослепительную белую точку, нацеленную прямо в сердце Луны. Нуль, тяжело дыша и опирась на сломанную панель управления, безумно рассмеялся, когда я рухнул на одно колено: — Всё кончено. Тебе не сломать код детонатора. Ты просто сильный кусок мяса, Апекс. Ты не успеешь. И в этот момент я понял, что он прав. Физически отключить систему я не успевал. Законы человеческой логики здесь пасовали. Тогда я поднялся. Я закрыл глаза, полностью отключаясь от боли в груди, от свиста выходящего через пробоины воздуха, от торжествующего крика врага. Я обратился внутрь себя — к той самой первобытной, пугающей силе, которая горела в моих клетках с самого рождения. Я решил стать проводником. Не разрушать станцию, а пропустить весь квантовый импульс детонатора через себя, заземлив его на свои внутренние резервы. Это было чистым самоубийством. Ни один живой организм не создавался для того, чтобы удерживать в себе энергию, способную расколоть небесное тело. С диким, утробным рыком я рванулся вперед, отшвыривая Нуля в сторону, и голыми руками вцепился в оголенные кабели квантового излучателя. *00:03.* *00:02.* *00:01.* Мир взорвался белизной. Это не была просто боль, это было ощущение, будто каждую клетку моего тела разрывают на атомы и сшивают заново раскаленной стальной нитью. Квантовая волна ударила мне в грудь, и я закричал, теряя человеческий облик. Мои вены под кожей вспыхнули ядовитым неоновым светом. Станция вокруг начала плавиться, металл тек, словно воск, но я держал. Я сжимал эти провода, превращая свое тело в гигантский предохранитель, пожирающий чужую смертоносную силу. Лучевое орудие захлебнулось. Направленный на Луну импульс потерял мощность, рассеявшись в космическом пространстве безобидным полярным сиянием. Когда белая вспышка погасла, я рухнул на оплавленный пол. Нуль был мертв, его экзоскелет не выдержал давления. Станция медленно разваливалась на куски, падая в атмосферу. Тяжело, с хрипом втягивая остатки сожженного воздуха, я поднял голову и посмотрел в иллюминатор. Луна была цела. Она всё так же спокойно и величественно лила свой мягкий свет на спасенную, беззаботную планету. Я выжил чудом, на чистом упрямстве и безумной регенерации. Через несколько часов, цепляясь за обломки спасательной капсулы, я встречу рассвет на Земле. А еще через пару дней я буду стоять на гигантском подиуме стадиона, купаясь в золотом конфетти и оглушительных криках тысяч людей, которые никогда, ни на секунду не поймут, каково это — держать на своих плечах падающую луну. Они будут видеть во мне бога. Непобедимого, идеального Апекса. …Экран старого массивного телевизора в гостиной моргнул, и белая квантовая вспышка, сокрушившая орбитальную станцию Нуля, мягким неоновым светом залила комнату. Это был анимационный документальный фильм, один из тех патриотических мультиков, которые крутили по всем каналам в годовщину Великой Победы, чтобы подрастающее поколение знало своих героев в лицо. Пятилетний Минхо сидел на ковре, подожав под себя ноги, и даже не моргал. Его огромные, блестящие глаза отражали нарисованные сполохи космического взрыва. Он знал этот мультик наизусть, до каждой секунды, до каждого кадра. Обычные дети видели на экране красивую картинку, супергероя в сияющих доспехах, штампованную гордость нации. Но Минхо знал секрет. Самый главный, самый потрясающий секрет в его короткой жизни. Нарисованный великан, держащий на плечах падающую Луну — это его папа. Настоящий. Который спит в спальне в конце коридора, носит домашние тапочки и иногда смешно ворчит по утрам. Минхо потянулся вперед, почти касаясь ладошкой теплого стекла экрана, туда, где нарисованный Апекс вытирал кровь с лица и победно поднимал кулак к небу. Сердце мальчика стучало так сильно, что едва не выпрыгивало из груди. В этот момент в его маленькой голове не было страха или сомнений. Было только чистое, абсолютное восхищение. «Я буду как он, — отчаянно и гордо думал Минхо, сжимая крошечные кулаки. — Я вырасту и тоже спасу Луну. Я стану его чемпионом». — Снова смотришь эту сказку? — тихий, низкий голос раздался из темноты дверного проема. Минхо вздрогнул и резко обернулся. В комнату вошел отец. На нем не было футуристической брони и шлема, скрывающего лицо. Обычная свободная футболка, домашние штаны. Но даже в этой простой одежде его фигура казалась Минхо огромной, монументальной. Мужчина мягко ступал по ковру, но мальчику казалось, что от каждого папиного шага содрогается весь дом, точно так же, как стадион в телевизоре. Отец подошел ближе, бросил короткий, чуть усталый взгляд на экран, где мультяшный Апекс как раз раздавал автографы ликующей толпе, и на его губах появилась едва заметная, горьковатая усмешка. Живые боги редко любят смотреть на свои памятники. Он опустился на одно колено прямо рядом с сыном так же, как минуту назад на экране опускался перед смертоносным излучателем. Но здесь, в полумраке уютной гостиной, его огромная, покрытая старыми шрамами ладонь мягко опустилась на макушку Минхо, взъерошив темные волосы. — Ты не устал пересматривать это, Минхо-я? Режиссеры всё приукрасили. В жизни космос совсем не такой синий. — Папа! — Минхо тут же развернулся к нему всем телом, преданно заглядывая в глаза. — Ты там такой сильный! Ты держал провода руками! Тебе было больно? Отец на секунду замолчал. В его глубоких темных глазах, повидавших слишком много смертей, промелькнула тень той самой квантовой вспышки. Он посмотрел на своего маленького, хрупкого сына, в котором уже сейчас, глубоко в генах, медленно зарождалась та же пугающая, разрушительная сила. — Было, чемпион, — тихо ответил отец, и его голос прозвучал удивительно мягко. — Очень больно. Но когда ты защищаешь то, что любишь, боль не имеет значения. Он чуть сильнее сжал плечо мальчика, притягивая его к себе в коротком, крепком объятии. От отца пахло дорогим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо домашним. Минхо уткнулся носом в его плечо, чувствуя себя в абсолютной, монолитной безопасности. Пока папа рядом, ни один злодей в мире не посмеет взорвать их небо. — Ты тоже будешь сильным, — прошептал отец ему на ухо, и в его голосе Минхо впервые услышал ту самую тяжелую, взрослую серьезность, от которой по спине пробежал холодок. — Моя кровь течет в тебе. Ты станешь новым Чемпионом этого города. Ты ведь не подведешь меня? — Не подведу, — горячо пообещал пятилетний Минхо, еще не понимая, какую сделку он только что заключил. Он улыбался, прижимаясь к отцу, и совсем не заметил, как в дверях гостиной, укрытая густой тенью коридора, остановилась женская фигура. Мать Минхо стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Свет от телевизора мазнул по её лицу, выхватив ледяной, почти омертвевший взгляд. Она смотрела на мужа и сына не с гордостью, не с нежностью, в её глазах застыло глухое, ядовитое отторжение. Она не сказала ни слова. Развернулась и беззвучно растаяла в темноте дома, оставляя отца и сына наедине с их сияющим, но таким хрупким миром. Этот мир пятилетнему Минхо казался огромным, залитым солнцем и абсолютно безопасным садом. Нарисованное на экране зло все эти безумные Нули, темные орбитальные станции и квантовые взрывы существовало где-то там, в далеком холодном космосе. А здесь, на земле, зла просто не могло быть. Минхо искренне верил, что добро его отца-супергероя соткано из сотен маленьких, повседневных чудес, которые происходят прямо у них на улице. Для него героями были все. Та самая одинокая соседка, седовласая бабушка из дома напротив, которая каждые выходные ловила Минхо у забора и протягивала ему завернутые в чистую салфетку, еще горячие, пахнущие топленым маслом и ванилью блинчики. Она улыбалась так тепло, что у Минхо внутри разливалось приятное, сонное тепло, и он думал, что ее суперсила лечить грусть едой. Героем был и высокий, нелепый старшеклассник из соседнего подъезда. Вместо того чтобы прогонять назойливого пятилетку, он садился прямо на пыльный бордюр у дома, доставал из кармана потертую портативную приставку и терпеливо учил Минхо нажимать на кнопки, искренне радуясь каждой маленькой победе мальчика в пиксельной игре. И, конечно, настоящим спасителем была тоненькая, вечно кутающаяся в кофту девушка, которая каждое утро приходила к подвальным окошкам с тяжелыми пакетами корма. Она знала по именам всех уличных котов, ласково разговаривала с ними, замерзшими пальцами разливая теплое молоко по пластиковым плошкам. Минхо часто наблюдал за ней из окна и думал, что она совершает подвиг ничуть не меньший, чем его отец. Ведь спасать маленькие пушистые жизни от голода, это тоже защита мира. Минхо рос с абсолютной уверенностью: человечество – это одна большая, любящая команда. Способности, которые спали внутри людей, казались ему не оружием, а прекрасным даром, созданным для того, чтобы делать жизнь вокруг еще ярче и лучше. Мир был правильным, честным и до краев наполненным светом. Но эта золотая, залитая солнцем сказка оборвалась внезапно, стоило Минхо перешагнуть порог своего одиннадцатилетия. Мир не разрушился от квантового взрыва, он начал медленно, по кусочкам гнить изнутри, прямо в стенах его собственного безупречного дома. В тот год отца выбрали главой Международного Совета Защитников. Его командировки стали бесконечными. Apex постоянно уходил «по делам», улетал на другие континенты, пропадал на ночных дежурствах и неделями не появлялся дома, спасая чужие жизни. И каждый раз, когда тяжелая дубовая дверь за отцом закрывалась, идеальный особняк превращался для Минхо в камеру пыток. Он оставался наедине с матерью. Картинка примерной, тихой жены лопалась, едва стихал звук отцовского автомобиля. Наступали долгие, удушающие часы, когда Минхо забивался в угол своей комнаты, со страхом прислушиваясь к шагам в коридоре. Мать била его. Без видимой причины, просто за то, что он попался ей на глаза. Очередная идеальная оценка, не так поставленная обувь, слишком громкий вздох…в ход шло всё: тяжелая рука, кухонное полотенце, ледяные, режущие до крови слова. Минхо до дрожи в коленях запомнил эти моменты: полутемная кухня, мать стоит у окна, нервно выкуривая сигарету за сигаретой. Клубы сизого дыма окутывали её силуэт, делая его размытым и пугающим. Она смотрела сверху вниз на маленького, дрожащего одиннадцатилетнего мальчика, сжимающего кулаки, чтобы не разрыдаться, и шипела сквозь зубы: — Победитель? Чемпион? Ты ничтожество, Минхо. Пиявка, которая портит мне жизнь. Если ты хоть слово, хоть одну жалобу пискнешь отцу... я убью тебя. Клянусь, я закопаю тебя на заднем дворе, и твой великий папочка даже не заметит, что его чемпион исчез. Сжимаясь от ужаса под этим ледяным взглядом, Минхо смотрел на неё и сжимал зубы. В его детской памяти, среди сотен засмотренных до дыр кадров, всплывал один и тот же образ. Образ из того самого мультика. Нуль. Жестокий, безжалостный архитектор хаоса, который хотел уничтожить Луну просто потому, что ненавидел этот мир. Мать стала для Минхо его собственным, домашним Нулем. Злодеем, у которого не было суперсил, но который умудрялся разрушать его вселенную каждый день.Самым страшным было то, что одиннадцатилетний Минхо, несмотря на всю свою зарождающуюся внутреннюю силу, всё еще оставался ребенком. Ребенком, который отчаянно, до боли в груди не понимал — *за что?* Он смотрел в окно на детскую площадку, видел, как другие мамы поправляют куртки его сверстникам, как они заботливо целуют их в лоб перед сном, провожают в школу, смеются вместе и выбирают подарки на дни рождения. Минхо не помнил ни одного подарка от матери. Не помнил вкуса её еды, не помнил тепла её рук, только их тяжесть и резкий запах табачного дыма.Он засыпал в абсолютной темноте, кутаясь в одеяло по самые уши, и безмолвно задавал один и тот же вопрос, на который у него не было ответа: *«Почему она меня не любит? Что я сделал не так?»* Он продолжал молчать. Терпел побои, скрывал синяки под длинными рукавами рубашек и приучал себя улыбаться отцу, когда тот возвращался с очередной миссии. Минхо защищал покой своего папы, боясь разрушить его образ идеальной семьи. Он всё еще хотел быть Чемпионом, но цена за этот титул с каждым днем становилась всё более невыносимой. И всё-таки, вопреки логике, вопреки первобытному инстинкту самосохранения, Минхо продолжал её любить. Детская любовь – самая живучая и слепая вещь на свете; её нельзя вытравить побоями или выкурить сигаретным дымом. Минхо отчаянно верил, что за этой ледяной стеной жестокости скрывается его настоящая мама, которую просто нужно спасти, как папа спасал людей из-под обломков. Иногда у матери случались приступы жуткой, пугающей истерики. Она могла часами ходить по дому, заламывая руки, а потом начинала швырять об стену всё, что попадалось под руку. В один из таких вечеров хрустальные стаканы с оглушительным звоном полетели на кухонный кафель, разлетаясь на тысячи сверкающих лезвий. Один из осколков полоснул мать по ладони. Хлынула кровь, окрашивая белую раковину в багровый цвет, и мать замерла, глядя на свою руку и начиная задыхаться от беззвучных, злых слез.Одиннадцатилетний Минхо, сидевший до этого поджав колене в коридоре, забыл про свой страх. Он не думал о том, что секунду назад она кричала на него. Он видел боль. Он видел, что ей плохо. Мальчик сорвался с места, подбежал к ней, судорожно хватая со стола чистое полотенце. — Мама, подожди, давай я перевяжу, тебе больно, мама… — лепетал он, пытаясь бережно поймать её раненую руку своими дрожащими ладошками. Договорить он не успел. Хлёсткая, тяжелая пощечина наотмашь сбила его с ног. Минхо отлетел на пол, больно ударившись спиной о кухонный гарнитур, а в ушах зазвенело так, словно рядом взорвался снаряд. Мать смотрела на него сверху вниз, тяжело дыша, её окровавленная ладонь оставила красный след на её собственном лице. — Не трогай меня своими мерзкими руками! — выплюнула она с такой ненавистью, будто перед ней был не её ребенок, а ядовитая змея. — Убирайся с моих глаз! Минхо поднялся с пола, прижимая ладонь к горящей, мгновенно опухшей щеке, и молча ушел в свою комнату. Он не плакал. Он просто думал, что сделал это как-то неправильно. Он пытался заслужить её прощение другими способами. Минхо заметил, что мать почти не готовит и часто забывает поесть, истощая себя. Тогда он тайком, пользуясь кулинарными книгами отца, стал учиться готовить сам. Вставал пораньше, обжигал пальцы о горячие сковородки, неумело нарезал овощи, стараясь сделать всё идеально.В свой двенадцатый день рождения он приготовил её любимый суп. Он потратил на это всё утро, вымеряя каждый миллиграмм специй, и с бьющимся где-то в горле сердцем оставил тарелку на столе, прикрепив маленькую записку: *«Маме от Минхо. Приятного аппетита»*. Когда мать проснулась и вышла на кухню, Минхо замер в щели приоткрытой двери своей комнаты, затаив дыхание. Он ждал. Хотя бы кивка. Хотя бы секундной улыбки. Мать подошла к столу, прочитала записку. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она брезгливо, двумя пальцами взяла тарелку, подошла к мусорному ведру и на глазах у прячущегося мальчика вылила всё содержимое туда. Тяжелый фарфор глухо стукнул о дно бака, погребая под собой все надежды Минхо.Она даже не повернулась в сторону его комнаты, просто вытерла руки салфеткой и ушла, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Хрупкий мир, построенный на детском терпении и лжи во спасение, рухнул в середине января, когда мегаполис накрыл самый жесткий за последние годы буран. В тот вечер у матери случился самый страшный приступ ярости. Минхо до конца так и не понял, что послужило триггером: возможно, разбитый флакон её дорогих духов, а возможно сам факт его существования в этом доме. Она кричала так, что срывала голос на хрип, и её лицо, обычно ледяное, перекосило от безумного гнева. Силой, которой в ней никогда раньше не было, она сорвала с двенадцатилетнего Минхо домашнюю одежду, оставив его абсолютно голым, схватила за шкирку и потащила к выходу. — Вон из моего дома! — визжала она, распахивая тяжелую входную дверь. — Сдохни там, на улице! Сдохни, как и твой проклятый папаша! Ледяной, обжигающий ветер вместе со снегом мгновенно ударил Минхо в грудь. Кожа покрылась крупными мурашками, зубы застучали от первобытного ужаса. Мать вытолкнула его на порог, прямо в ледяной капкан бурана, и уже замахивалась, чтобы захлопнуть дверь, как вдруг её запястье перехватила огромная, железная рука. Отец вернулся раньше. Из-за непогоды его рейс отменили, и он приехал домой без предупреждения, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его единственного сына выставляют голым на двенадцатиградусный мороз. Минхо зажмурился, ожидая, что сейчас начнется катастрофа. Он ждал, что отец – человек, способный сокрушать орбитальные станции, взорвется от ярости, разнесет этот дом на куски, начнет кричать. Но Apex не зря был величайшим героем. Не было ни криков, ни семейных сцен, ни взаимных обвинений. В абсолютной, звенящей тишине отец молча притянул Минхо к себе, накинул на его подрагивающие плечи свой тяжелый, теплый кожаный плащ и поднял сына на руки. Он бросил на жену всего один взгляд, тяжелый в котором не было злости, а только бесконечная, выжженная пустыня разочарования. — Всё кончено, — тихо, почти шепотом произнес отец. Он развернулся и пошел к машине, крепко прижимая завернутого в плащ Минхо к своей груди. Через два часа они уже сидели в полупустом салоне частного самолета, летящего в другой город подальше от этого места, от этой боли, в новую жизнь. Минхо сидел у иллюминатора, и крупные, горячие слезы одна за другой катились по его щекам. Его разрывало на части. С одной стороны, внутри зарождалось дикое, облегчающее чувство свободы и радости: кошмар закончился, папа спас его, он больше не будет побитым псом. Но с другой… перед глазами стоял последний образ матери.Когда они уходили, она осталась стоять на пороге. Беззащитная, одинокая, внезапно потерявшая всю свою пугающую силу. Она смотрела им вслед и плакала — навзрыд, истерически, закрывая лицо руками. И Минхо, вместо того чтобы ненавидеть её, чувствовал, как его сердце сжимается от удушающей, несправедливой жалости. Он жалел её. Свою сломанную, несчастную маму, которую он так и не смог починить своей любовью. — Ну подно, чемпион, всё позади, — тихий голос отца отвлек его от созерцания облаков. Отец пересел к нему, мягко приобнял Минхо за плечи и притянул к себе. Весь этот долгий ночной полет он не выпускал сына из объятий. Его большая ладонь мерно поглаживала мальчика по спине, согревая и возвращая чувство реальности. Отец говорил с ним весь вечер. О том, что мир бывает несправедлив, и иногда самые близкие люди ломаются под тяжестью этой жизни быстрее остальных. Он говорил, что Минхо ни в чем не виноват. Ни в её слезах, ни в её злости. — Ты сильный, Минхо-я, — негромко шептал отец, утыкаясь подбородком в его макушку. — Ты выдержал то, что сломало бы взрослого. В новом городе всё будет иначе. Новая школа, новые люди. Ты начнешь с чистого листа. Ты станешь тем, кем тебе суждено быть. Моим чемпионом. Защитником. Минхо слушал его мерный, гипнотизирующий голос и медленно засыпал, согретый отцовским теплом. Он засыпал с твердой уверенностью, что в новом городе он закопает свое прошлое так глубоко, как только сможет. Больше никаких слез, никакой жалости к злодеям. Он будет соответствовать ожиданиям отца. Самолет плавно шел на посадку, снижаясь над незнакомым, мерцающим миллионами огней мегаполисом. Новый мегаполис, встретивший Минхо сквозь иллюминатор снижающегося самолета, не был похож на его прежний дом. Тот город казался залитым солнцем садом, этот же — колоссальным, пульсирующим кремниевым сердцем цивилизации. Это был Нью-Апекс (названный, иронично, в честь его же отца после одной из масштабных зачисток) — столица контрастов, где эволюционный скачок человечества проявил себя во всей своей пугающей и завораживающей полноте. Город дышал неоном, хромом и сыростью. Он был разделен на ярусы, и эта архитектурная полярность буквально кричала о социальном расколе.Минхо и его отец поселились на самом верху, в Верхнем городе, который местные жители полушепотом называли «Олимпом». Здесь небоскребы из зеркального титана уходили так высоко в облака, что казались бесконечными. Между зданиями на высоте птичьего полета тянулись прозрачные стеклянные мосты и парящие магистрали, по которым бесшумно мчались глайдеры. В Верхнем городе солнце, казалось, светило круглые сутки его свет отражался от безупречно чистых фасадов, заливая улицы фальшивым, стерильным золотом. Воздух здесь был искусственно очищен, пах озоном и дороговизной, а по тротуарам ходили красивые, идеально одетые люди. Большинство из них владели «чистыми» элитными способностями: телекинезом, левитацией, управлением светом. Это был мир победителей. Мир, созданный для таких, как Апекс. Несмотря на леденящую душу тишину, оставшуюся после материнских пощечин, и на пугающие тени Нижнего яруса, которые Минхо видел из окна своего глайдера, в его двенадцатилетнем сердце все еще горела та самая детская, наивная вера. Он отчаянно, слепо цеплялся за мысль, что мир в своей основе, добрый и правильный. Ему казалось, что жестокость матери была лишь досадной аномалией, единичной ошибкой системы, а здесь, в Нью-Апексе, все встало на свои места. И новый город, словно чувствуя эту жажду тепла, повернулся к Минхо своей самой сияющей, ласковой стороной. В академии «Пробуждение» он мгновенно стал центром вселенной. Сын самого Апекса, мальчик с идеальной осанкой, безупречными манерами и благородным, точеным лицом, ну его просто не могли не заметить. Минхо окружили заботой, вниманием и пьянящим уважением. Одноклассники ловили каждое его слово, заглядывали в глаза и наперебой предлагали дружбу. Учителя относились к нему с благоговением, прощая мелкие оплошности и ставя в пример всей школе. Его любили. Его уважали. И Минхо расцветал под этими лучами чужого обожания, принимая его за ту самую чистую, искреннюю доброту, в которую верил с пяти лет. Он думал: *«Папа был прав. Люди хорошие. Мир любит тех, кто несет свет»*. Пиком этого триумфа стало приглашение на главное вечернее шоу Нью-Апекса. Минхо помнил, как сидел в гримерке центрального телеканала, пока стилисты бережно поправляли воротник его белоснежной школьной формы, а в зеркале отражался его отец. Когда ведущий объявил их выход, студия взорвалась такими аплодисментами, от которых закладывало уши. Свет сотен софитов ослеплял, точь-в-точь как в том мультике из детства. Камеры скользили по их лицам, транслируя эту идеальную картинку на огромные экраны по всему мегаполису от роскошных пентхаусов Олимпа до самых грязных, сырых подвалов Нижнего яруса. — Скажите, Минхо, — улыбался холеный ведущий, протягивая мальчику микрофон под прицелом десятка телекамер. — Каково это быть сыном величайшего человека планеты? Вы ведь чувствуете, какая ответственность лежит на ваших плечах? Готовы ли вы стать новым щитом для нашего прекрасного города? Минхо посмотрел на отца. Тот едва заметно, гордо кивнул ему и мягко опустил ладонь на его плечо, беззвучно напоминая: «Для тебя, мой чемпион». В этот момент Минхо почувствовал себя абсолютно счастливым. Он широко и искренне улыбнулся прямо в объектив камеры, уверенный, что весь мир сейчас улыбается ему в ответ. — Я сделаю всё, чтобы защитить этих людей, — твердо ответил двенадцатилетний Минхо, и его голос разнесся эхом по миллионам приемников. — Потому что каждый человек в этом городе достоин быть спасенным. Он говорил это искренне, от всего сердца, купаясь в овациях студии. И он не знал, что в эту самую секунду, на другом конце города, в заплесневелой комнатушке Нижнего яруса, на этот же экран сквозь пелену слез смотрит его ровесник. ?????….???!?!!?!!?!!?!!?)!! Злодей всегда будет злодеем, если история рассказывается от лица героя…. Утро для Минхо началось ровно так, как начинались все его идеальные дни в Нью-Апексе. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь панорамные окна пентхауса, мягкими золотыми полосами ложились на пушистый белый ковер. Мальчик привычно встал, заправил постель до единой складочки и привел себя в порядок. Умываясь перед зеркалом, он мимолетно коснулся щеки, той самой, на которой когда-то горел след от материнской пощечины. Теперь здесь не было ни синяков, ни боли. Только гладкая кожа и отражение уверенного в себе, популярного подростка. Надев свежую школьную форму, Минхо спустился в просторную, залитую светом столовую, рассчитывая позавтракать с отцом. Однако застать Апекса в спокойствии не удалось, мужчина куда-то сильно спешил. В воздухе уже витал густой, шлейфовый аромат его дорогого парфюма с нотами кедра и озона. Увидев сына, Апекс на секунду затормозил, на ходу застегивая манжеты белоснежной рубашки. Он подошел, мягко привлек Минхо к себе и крепко поцеловал его в лоб. — Доброе утро, чемпион, — быстро, но тепло проговорил отец, заглядывая сыну в глаза. — Я под завязку занят сегодня. Бета сейчас приготовит тебе завтрак и соберет ланч-бокс в школу. Будь умницей, веди себя хорошо. Вечером увидимся. Мужчина стремительно развернулся и исчез за дверями, оставив после себя лишь легкое дуновение ветра и угасающий запах одеколона. Минхо с тихим вздохом уселся за огромный дубовый стол. Одиночество в этом пустом, пугающе большом пентхаусе могло бы напугать его, если бы не мысль о том, кто сейчас выйдет из кухни. Он принялся преданно ждать старую горничную по имени Бета. Для Минхо Бета была не просто прислугой, следящей за чистотой. Он глубоко и искренне уважал эту женщину. В их доме действовали строгие, негласные правила высшего общества: прислуга должна быть невидимой системой, им строго-настрого запрещалось садиться за один стол с хозяевами. Но Минхо плевать хотел на эти законы Олимпа. Порой, когда отца не было дома, он силой усаживал Бету рядом, и они кушали вместе, тихо переговариваясь. Бета была той самой доброй, уютной бабушкой, которая напоминала ему соседку из детства с ее ванильными блинчиками. Она окутывала Минхо такой искренней, безусловной материнской заботой, которой он никогда не видел от родной матери. Именно Бета своими тихими разговорами лечила его душевные раны и вселяла надежду, что впереди его ждет только самое светлое и прекрасное будущее. Шорох шагов отвлек Минхо от мыслей. В столовую, слегка покачиваясь от возраста, вошла Бета, неся в руках поднос, от которого поднимался умопомрачительный аромат свежих тостов и омлета. Минхо тут же вскочил со своего места. — Бабушка Бета, давайте я помогу! — он мягко перехватил у нее тяжелый поднос, аккуратно расставляя тарелки на столе. — Вам нельзя носить такое тяжелое, я ведь уже большой. Старая женщина ласково улыбнулась, и лучики морщинок вокруг ее глаз сделали ее лицо невероятно теплым. Она погладила Минхо по плечу: — Спасибо, мой хороший. Золотое у тебя сердце. Ты кушай, кушай, а то в школу опоздаешь. Минхо уселся обратно, пододвигая к ней стул, и, параллельно намазывая джем на тост, с любопытством спросил: — Бета, а вы не знаете, куда так рано улетел папа? Он даже позавтракать не успел. Бета покачала головой, вздыхая с легкой, доброй грустью, какая бывает у людей, знающих изнанку славы: — Ох, Минхо-я... Твоего отца снова на телевидение вызвали. Экстренный прямой эфир. Какой-то очередной важный репортаж о безопасности города, все хотят видеть нашего главного защитника. Вся его жизнь теперь там, на этих экранах... Минхо понимающе кивнул, и в его груди снова заиграла гордость. Его отец герой, его зовут на ТВ, его все любят. Мир вокруг казался Минхо абсолютно правильным, идеальным механизмом, где добро всегда побеждает, а злу просто нет места. Он быстро доел завтрак, подхватил собранный Бетой ланч-бокс и, крепко обняв старушку на прощание, выбежал из дома. Он направлялся в школу, навстречу своему очередному доброму, счастливому дню. Школьный автобус Нью-Апекса был ярко-желтым, чистым и пах свежим пластиком. Как только Минхо поднялся по ступенькам, его тут же оглушил привычный гул детских голосов. И среди этой суеты его сразу окликнул звонкий, до невозможности жизнерадостный голос: — Минхо! Сюда! Я занял место! У окна, активно размахивая рукой, сидел Ли Феликс. За те два месяца, что прошли с момента переезда Минхо в этот город, Феликс стал для него настоящим спасением. Своей искренней, солнечной улыбкой и забавными веснушками он напоминал Минхо персонажа из хороших, добрых книг. Минхо всегда, сколько себя помнил, мечтал именно о таком друг, с которым можно не строить из себя идеального сына Апекса, а быть просто обычным двенадцатилетним мальчишкой. Феликс казался ему невероятно перспективным, хорошим человеком, в котором не было ни капли той скрытой гнили, что Минхо привык видеть в людях дома. Минхо с улыбкой опустился на сиденье рядом с ним, и они тут же углубились в обсуждение самого важного подросткового вопроса: — Ты сегодня свободен после уроков? — заговорщически прошептал Феликс, пихая Минхо локтем в бок. — Мне отец новую PS привез. Давай ко мне? Зарубимся в файтинги, я вчера новые комбо выучил, разнесу тебя в пух и прах! — Ну уж нет, это я тебя разнесу, — рассмеялся Минхо, чувствуя, как утреннее одиночество в пустом пентхаусе окончательно рассеивается. Дорога пролетела незаметно. Когда автобус затормозил у монументального серого здания академии «Пробуждение», мальчики вместе со всеми высыпали на улицу и направились к главному холлу. Минхо привычно поправил ланч-бокс в рюкзаке, они с Феликсом весело переговаривались, направляясь к шкафчикам, чтобы переобуться в сменную обувь. Это был обычный ритуал доброго школьного утра. Пока Минхо не увидел *его*. В дальнем углу раздевалки, прямо у железных шкафов, разворачивалась сцена, от которой у Минхо мгновенно пропала улыбка. Там стоял Хан Джисон. Рядом с ним, небрежно прислонившись к стене, ухмылялся его вечный напарник — высокий Хёнджин. Вдвоем они буквально вжали в угол паренька по имени Хан Ыль. Хан Ыль был местным занудой. Тихий, вечно шмыгающий носом, зацикленный на учебе и правилах, его не любили в школе. Большинство учеников, включая самого Минхо, просто игнорировали его существование, считая скучным и неинтересным. Но Минхо твердо знал: то, что человек зануда, еще не означало, что над ним можно издеваться. Джисон, одетый в поношенную, явно с чужого плеча школьную куртку, держал в руках раскрытый рюкзак Хан Ыля. На его лице играла дерзкая, колючая усмешка, в которой сквозило абсолютное наплевательство на любые школьные законы. — Ну и что у нас тут, а, Хан Ыль? — насмешливо протянул Джисон, вытряхивая из рюкзака на грязный пол аккуратно подписанные тетрадки. — Опять конспекты для учителей строчишь? Думаешь, если вылижешь им туфли, они заберут тебя в свой Верхний город? Хёнджин, глянь, у него тут даже ручки по цветам разложены. Какая правильная девочка. Хёнджин негромко хмыкнул, носком кроссовка отпихивая упавший пенал Хан Ыля под шкаф. Сам зануда стоял бледный как мел, его губы дрожали, а на глазах наворачивались слезы бессилия. Минхо замер на месте, чувствуя, как внутри него начинает закипать глухая, праведная ярость. Этот Хан Джисон, этот мальчишка из Нижнего яруса, вечно приносил с собой грязь и разрушал ту добрую атмосферу, которую Минхо так усердно искал в этой школе. Для Минхо, выросшего на историях о защите слабых, это зрелище было невыносимым. Он сделал шаг вперед, напрочь забыв о PS Феликсе и о сменной обуви. Сын Апекса просто не мог пройти мимо, когда на его глазах злодеи ломали чужую маленькую жизнь. Сколько Минхо себя помнил в этой новой школе, Джисон всегда был таким. За те два месяца, что Минхо провел в Нью-Апексе, этот парень из Нижнего яруса успел поиздеваться, кажется, над каждым, до кого мог дотянуться. Его желчь не знала границ: он цеплялся к людям за всё подряд. Один для него был слишком длинным, другой слишком маленьким. Кто-то жирным, кто-то тощим. Джисон словно искал любые трещины в чужих жизнях, чтобы залить туда свой яд. Даже за спиной Минхо он не затыкался. Минхо не раз доносили слухи о том, как Хан шептался в углах, криво ухмыляясь: «Да его любят только потому, что он сын холеного Апекса. Будь этот Ли Минхо обычным отбросом, учителя бы не слизывали грязь с его обуви, а пинали точно так же, как и нас». Минхо терпел долго. Но сейчас, глядя на дрожащего Хан Ыля, он просто не выдержал. В его голове, воспитанной на идеалах справедливости, не укладывалось: как в тринадцатилетнем подростке может помещаться столько чистой, неспровоцированной злости? Минхо решительно шагнул вперед и, не колеблясь, резко, с силой оттолкнул Джисона и Хёнджина от шкафчика, загораживая собой плачущего зануду. — Хватит, — отчеканил Минхо, и его голос, несмотря на возраст, прозвучал по-командирски жестко. — Оставьте его в покое. Тебе обязательно нужно прыгать на каждого, кто не может тебе ответить, Хан? Откуда в тебе столько грязи? Это была типичная, на первый взгляд, ссора тринадцатилетних подростков в школьном коридоре, но воздух между ними между тем наэлектризовался так, словно они стояли на пороге настоящей войны. Джисон отлетел на шаг, но даже не подумал разозлиться или испугаться. Он лишь поправил воротник своей поношенной куртки, выпрямился и окинул Минхо ледяным, пронизывающим взглядом. На его губах зазмеилась та самая колючая, ядовитая усмешка. Он просто хмыкнул. — Надо же, сам принц Олимпа снизошел до нас, — тихо, но отчетливо произнес Джисон, глядя прямо в глаза Минхо. — Какой ты лицемерный, Ли Минхо. Аж тошно. — Что ты сказал? — Минхо насупился, готовый отрицать любое его обвинение. Он пришел защитить слабого, какое еще лицемерие?! Но Джисон не дал ему вставить ни слова. Он сделал шаг ближе, наклонил голову и почти прошептал, так, чтобы слышал только Минхо: — Если бы ты реально волновался за этого Хан Ыля, ты бы давно с ним дружил. Но ты ведь сам треплешься на каждом углу, какой он занудный и скучный. Ты точно так же игнорировал его два месяца, как и вся эта стадное школа. Ты заметил его только сейчас, когда появился повод поиграть в благородство перед камерами и своим дружком Веснушкой. Джисон мазнул взглядом по упавшим тетрадкам на полу и снова посмотрел на Минхо с глухим, страшным презрением. — В этом вся ваша суть. Суть супергероев. Вам плевать на человека, вам просто нужен красивый повод для подвига. Джисон резко развернулся, махнул рукой Хёнджину и пошел прочь по коридору. Напоследок они оба громко, издевательски расхохотались, и этот хохот эхом покатился по школьному холлу, больно ударяя Минхо по ушам. Минхо остался стоять у шкафчиков. Его кулаки были сжаты до белизны в суставах, а дыхание сбилось. Слова Джисона, как отравленные стрелы, попали в самое больное место. Минхо хотел крикнуть вслед, что это неправда, что он не такой, но горло словно пережало. Он медленно опустился на корточки, помогая молчащему Хан Ылю собирать разбросанные тетради, но внутри его идеального, доброго мира впервые появилась глубокая, кровоточащая трещина.До этого столкновения в коридоре Минхо старался вообще не обращать на Джисона внимания. Тот существовал в академии как какое-то стихийное бедствие, своевременно ужасный, предсказуемо жестокий и абсолютно неуправляемый. Его боялись. Вся школа обходила Хана стороной, и, если быть до конца честным с самим собой, Минхо тоже его боялся. Не физически.. Минхо знал, что в нем зреет сила отца, а как-то ментально. Джисон пугал своей абсолютной, дикой свободой от любых человеческих рамок. Для Минхо, как и для большинства детей из Верхнего яруса, «честь», «репутация» и «хорошее имя» были вещами священными и очень дорогими. Они все дрожали над тем, что о них подумают учителя, родители и общество. А для Джисона честь не стоила и ломаного гроша. У него не было ничего, за что его можно было бы поймать или пригрозить. Если ты хотел задеть Джисона, оскорбить его, пристыдить перед классом или вызвать на ковер к директору, у тебя ничего бы не вышло. Все стрелы чужого презрения просто отскакивали от него, не оставляя и царапины. У этого парня в поношенной куртке была пугающе, непробиваемо высокая самооценка. Он смотрел на весь мир, на учителей, на самого сына Апекса так, словно это они были грязью под его ногами, а не он оборванцем из низов. Минхо медленно поднимался с колен, удерживая в руках последнюю собранную тетрадь Хан Ыля. Зануда, буркнув что-то невнятное, поспешно схватил свои вещи и буквально испарился в толпе, даже толком не поблагодарив своего спасителя. Минхо остался стоять один, чувствуя, как по ладоням разливается холодный пот. — Минхо, эй, ты как? — Феликс осторожно подошел ближе, положив руку ему на плечо. Глаза друга были полны тревоги. — Не слушай ты этого придурка. Хан просто сумасшедший отброс, он завидует тебе. Пошли в класс, скоро звонок. — Да... да, пошли, — тихо отозвался Минхо, заставляя себя нацепить привычную, спокойную улыбку. Они пошли на урок, но внутри Минхо всё горело. Джисон ушел, громко смеясь, и эта его высокомерная ухмылка стояла перед глазами. После этого случая между нами началась настоящая, скрытая от глаз учителей война. Джисон словно поставил себе цель, планомерно и с особым садистским удовольствием разрушать идеальную жизнь Минхо. Пакости сыпались одна за другой, и каждая из них была просчитана так, чтобы ударить по аккуратности и безупречности. В один из дней Минхо пришел в класс и обнаружил на своей белоснежной, дорогой сумке огромную, склизкую луговую лягушку, которая оставила после себя мокрый мерзкий след прямо на логотипе академии. В другой раз его ланч-бокс от Беты оказался перевернут, а домашняя работа по истории та, над которой Минхо сидел до полуночи, была аккуратно залита черным дешевым кофе. Джисон подсыпал ему мел в кроссовки, пачкал парту и подговаривал Хёнджина громко отпускать шуточки каждый раз, когда Минхо вызывали к доске. Минхо внутри просто разрывало. Ему до дрожи в кулаках хотелось ответить тем же. Насыпать Хану клей в рюкзак, порвать его единственную поношенную куртку, размазать его по стенке в туалете ведь кинетическая сила внутри Минхо уже могла это позволить. Но каждый раз, когда он был готов сорваться, в голове звучал глубокий голос отца: «Ты мой чемпион. Защитник». «Я ведь герой, верно? — до боли прикусывая губу, думал Минхо. — Герои не опускаются до уровня дворовых псов. Они не мстят исподтишка». Вместо ответной грязи Минхо решил поступить как взрослый, благородный человек. Он решил поговорить с Ханом один на один, без свидетелей и Хёнджина. Минхо передал Джисону короткую записку: *«Жду тебя после уроков на крыше школы. Нужно поговорить»*. В три часа дня на школьной крыше было ветрено. Туман из Нижнего яруса лениво переваливал через парапет, смешиваясь с холодным воздухом. Минхо стоял, прислонившись к железным перилам, поправлял воротник формы и ждал. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Джисона всё не было. Минхо уже собирался уходить, злясь на то, что этот трус просто проигнорировал его вызов, как вдруг тяжелая железная дверь на крышу с грохотом распахнулась. Минхо резко обернулся, готовый увидеть Джисона. Но на пороге стоял совсем не он. На крышу, тяжело дыша и заливаясь пунцовой краской, взбежала самая крупная, полная девочка из их параллельного класса Сумин. Над ней обычно все подшучивали. В руках она сжимала измятый клочок бумаги. Увидев Минхо, ее глаза округлились от дикого, фанатичного восторга. Она с визгом бросилась вперед и с разбегу буквально впечаталась в Минхо, намертво сжимая его в своих удушающих объятиях. — О боже, Минхо-я! Это правда! — вопила она ему прямо в ухо, пока Минхо хватал ртом воздух от неожиданности и тяжести. — Мне передали твою записку! Я тоже, тоже в тебя влюблена! Мы будем так счастливы вместе, я знала, что ты разглядишь мою душу! Минхо стоял парализованный, с широко распахнутыми глазами, не в силах даже поднять руки. Шорох со стороны двери заставил его перевести взгляд через плечо Сумин. Там, в проеме двери, стоял Джисон. Он держался рукой за косяк и буквально задыхался от беззвучного, издевательского смеха. Рядом Хёнджин тихо прыскал в кулак, снимая всё происходящее на старый телефон. Джисон поймал бешеный, полный растерянности и ярости взгляд Минхо, подмигнул ему и одними губами произнес: «Удачи, герой» Всё стало понятно. Это была очередная ловушка Хана. Он просто перехватил записку, переписал её от имени Минхо как любовное признание и отправил несчастной Сумин, превратив благородную попытку поговорить в абсолютный, унизительный цирк. Эта дурацкая, унизительная шутка на крыше стала последней каплей. Благородство Минхо, которое он так бережно взращивал под отцовским крылом, дало глубокую трещину. Внутри тринадцатилетнего мальчика проснулась чистая, упрямая злость человека, чье достоинство размазали по полу. *«Хочешь войны по грязным правилам, Хан? Ты её получишь»*, — решил Минхо. Раз уж он был самым популярным парнем в академии «Пробуждение», грех было не использовать это оружие. Минхо не стал подкидывать лягушек или портить вещи, он поступил масштабнее. Пользуясь своим непререкаемым авторитетом, он буквально настроил против Джисона всю параллель. Ему стоило лишь пару раз презрительно бросить в раздевалке: «Хан просто гнилой неудачник из низов, который прыгает на людей из зависти», как школьное стадо тут же подхватило этот лозунг. Феликс активно помогал, разнося слухи, и уже через день с Джисоном и Хёнджином перестали здороваться даже те немногие, кто раньше крутился рядом. Их ждал тотальный, жестокий бойкот. Минхо приготовил для своего врага самый изысканный триумф мести. Он ждал понедельника, чтобы увидеть, как непробиваемая самооценка Джисона наконец-то треснет под весом всеобщего презрения. Но Джисон не пришел. Ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Вместе с ним в школе не появлялся и Хёнджин. Их парты на заднем ряду пустовали, сиротливо собирая пыль под серым светом из окон.Поначалу Минхо торжествовал, думая, что его план сработал слишком хорошо. «Испугались. Узнали, что против них вся школа, и решили отсидеться дома», — высокомерно думал он. Но к исходу третьего дня это молчание начало давить на подсознание. В тишине своей комнаты Минхо, к собственному раздражению, вдруг поймал себя на странном, липком чувстве вины. А вдруг он перегнул палку? Вдруг Джисон, несмотря на всю свою ядовитую броню, просто не выдержал давления и теперь сидит запершись в своей трущобе? Однако Минхо и близко не угадал. Всё было намного сложнее и страшнее. Джисон и Хёнджин просто пропали без следов, словно их никогда и не существовало в этой гранитной академии. И ладно бы это обсуждали ученики — пугало поведение взрослых. Когда на уроке литературы учительница вызывала учеников по журналу, она просто перешагнула через фамилию «Хан», будто этой строчки никогда не было на бумаге. Минхо нахмурился, поднял руку и прямо спросил: — Извините, а где Хан Джисон? Его нет уже несколько дней. В классе мгновенно повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что было слышно, как гудят люминесцентные лампы на потолке. Учительница замерла. Её лицо на секунду побледнело, она судорожно сжала пальцами методичку и, даже не глядя на Минхо, сухо отрезала: — Занимайся своим делом, Ли. Повторяем домашнее задание. Она даже не произнесла его имя. Ни директор, ни завуч, ни один преподаватель в школе не хотели называть имя Джисона, переводя тему при любой попытке расспросов, причем делали это абсолютно бездоказательно, без всяких видимых причин. Было ощущение, что сверху спустили негласный, жесткий приказ: стереть этих двоих из памяти школы. Этого было не понять. Тринадцатилетний Минхо, привыкший, что мир устроен просто и прозрачно, есть добрые герои, есть злые нарушители, впервые столкнулся с глухой, пугающей стеной взрослой секретности. Город, который казался ему таким ласковым и понятным, внезапно оскалился загадками, ответы на которые лежали где-то глубоко на дне Нижнего яруса, куда сыну Апекса вход был строго воспрещен. cake- Melanie Martinez