Такая херня

      Она сидит в изолированной комнате, низко опустив подбородок, как провинившаяся школьница. Впрочем, в глазах Джона эта девчонка была немногим старше ребёнка – совсем ещё юная, белокурая, с большими голубыми глазами (в левом лопнули капилляры, добавляя кровавого оттенка).       Она поднимает взгляд, когда он закрывает дверь за спиной. Хоумлендер чувствует острый аромат её насторожённости, такой знакомый, такой привычный… Многие суперы опасливо замирали, когда он был рядом, будто почуяв присутствие крупного хищника.       Она была такой же: без пяти минут школьница, чертовски хрупкая на вид. Но его не особо тревожит её возраст, или же внешность, важнее другое: она была телепатом. Аналитики в один голос твердили, что её дар мощный, сильнее многих старых ублюдков, коим Джон, к слову, пиздец как не доверяет. — Кейт, верно? Прости, что вызвал тебя так внезапно. Это чрезвычайно важное и сугубо конфиденциальное дело.       Он опускается напротив, скрестив пальцы перед собой в замок. Улыбка на губах натянутая, взгляд – зондирующий. Возможно, и хорошо, что перед ним малолетка. Таких проще контролировать. С такими проще… управляться. — Я готова помочь всем, чем смогу. Вы знаете, как сильно я вами восхищаюсь. Но мои способности… — Их вполне хватит, Кейт. Видишь ли, прямо сейчас я могу доверять лишь тебе. – Джон склоняет голову набок, смотрит ей в глаза и мягко усмехается. – Но если ты сделаешь всё правильно… Я дам тебе что угодно. Даже могу подумать над местом в Семёрке.       Девчонка нервно сглатывает. Ещё бы, стать членом Его команды – всё равно что разом вознестись на ебучий Олимп современности. Хоумлендер молчит о жестокой цене такого вознесения, ведь ему действительно похер на последствия. Он одержим этой идеей – и скорее башку себе проломит, чем отступится. — Хорошо, тогда я объясню тебе суть моей проблемы. – Джон коротко выдыхает и медленно цедит сквозь зубы. – Откровенно говоря, меня не воспитывали в нормальной семье. Я что-то вроде… эксперимента из лаборатории. Людям нравилось наблюдать за моими детскими страхами и не мне объяснять, насколько жестокими тварями бывают учёные. Но вот в чём суть: в последнее время я начал ощущать… Странное. Что-то вроде дежавю, но не совсем. Знаешь, я никогда не жаловался на память. Но сейчас всё чаще возникает чувство, будто из моей головы нагло вырезали… кусок. Что-то важное, понимаешь? Я чувствую эту пустоту, и она сводит меня с ума. Хочется расцарапать виски, лишь бы найти эту ёбанную дыру. Вот я и подумал…       Улыбка Джона и прежде была натянутой, а теперь стала почти гротескной: — Быть может, когда-то со мной поработал телепат? Кто-то из твоей братии. Скажи, Кейт: есть ли способ восстановить стёртые воспоминания?       Его пальцы сжимаются в один жёсткий кулак. Он смотрит на девчонку пристально, не моргая, будто пытается прожечь взглядом (или сделает это в случае неправильного ответа). Она колеблется, прежде чем ответить: — Если начисто стёрли, то… нет. Нет способа.       Джон чувствует, как к коре головного мозга прикипает тяжёлая, спёртая злоба. Он вне себя от ярости, но она продолжает: — Если вы, сэр, замечаете за собой странности… Возможно, в сознании остались отпечатки. Вроде цепочки реакций, привычек, поведенческих факторов… Я не уверена, но в таком случае, вероятно, можно восстановить самые яркие воспоминания.       Хоумлендер едва не подаётся вперёд. Он смотрит на девчонку и медленно цедит: — Тогда постарайся их вернуть. Хоть что-то, Кейт. И я буду доволен.       Он хочет понять, вычленить, разобраться… Почему эти уёбки препарировали его сознание? Что пытались скрыть? И отчего он до сих пор не может успокоиться?       Девушка замирает, нервно постукивает длинными пальцами по столу и, наконец, говорит: — Это будет… довольно долго. Разрушить память легко, восстановить – всегда сложнее. И… Вам будет больно. Очень больно, сэр.       Хоумлендер смотрит ей в глаза и, неожиданно, улыбается: — Ты боишься, что я прожгу тебе голову в процессе? Не переживай, Кейт. Я умею сдерживаться. И умею терпеть боль. Они меня этому научили.       Она смотрит на него. Долго, остро, с видом хирурга, которому предстоит сложная и очень рисковая операция. Смотрит и говорит: — Сколько вам было лет, когда память размылась? — Шесть… Или семь.       Хоумлендер сидит ровно, сильнее сжав пальцы в замок. Когда её прохладные ладони ложатся на виски, он чувствует нетерпение, но и внутренне сжимается. Джон ненавидит менталистов. На самом деле, он едва сдерживает дикое желание переломать ей пальцы, но девчонка нужна, девчонка полезна. Лучше уж она, чем эти старые, прогнившие мрази, с промытыми мозгами.       И Кейт не врёт. По крайней мере в том, что касается боли. Первая волна заставляет его намертво вцепиться ладонями в стол. Ощущения такие, будто ему в мозг вгоняют скальпель и медленно, методично там ковыряются, исследуя сантиметр за сантиметром. Джон чувствует, как загораются его глаза и силой воли призывает себя к спокойствию.       Голова будто бы взрывается, мысли рушатся одна за одной, это до того невыносимо, что он ловит себя на крайней напряжённости мышц, будто вот-вот улетит, пробив нахуй потолок. Эта пытка длится долго, мучительно-долго и в какой-то момент Джон теряет счёт времени, чувствуя, как его собственные глаза едва не вылезают из орбит.       Кейт убирает ладони, и он едва не падает на стол, успевая выставить вперёд руки. Она смотрит на него почти растерянно и шепчет: — Отпечатки, сэр… я вижу много отпечатков. Их очень сложно восстановить, но возможно. Тот, кто стёр вам память… сильно вас недооценил. — Вот как? – Джон ухмыляется, стирая капли пота со лба. – Но я до сих пор ничего не помню. — Разве?       Она задаёт этот вопрос и Хоумлендер хмурится. Его голова, пульсирующая, тяжёлая, почти омертвевшая от боли, вдруг вновь раскаляется добела. И сквозь фоновый шум Джон вдруг отчётливо слышит:

«— Что это за херня?

— Хер-ня. Что такое… херня?»