Отпечатки

      Он приземляется у лаборатории и воздух вокруг дыбится, вибрирует, становится спёртым и жарким. Хоумлендера давно не встречают здесь с тортами, шариками и хлопушками, эти старики провожают его испуганными, смущёнными взглядами и мол-чат, будто любой лишний звук будет подсудным.       Они не зря боятся. Пять лет назад Джон запер в печи одного работника и медленно выкрутил температуру на максимум, пока вопли не оборвались, а запах горелой кожи не въелся в обоняние.       Три года назад он включил лазер и прожёг дыру в животе главного «надзирателя». Хоумлендер довёл до инфаркта двух работников, которые раньше над ним издевались – и при этом пальцем их не тронул.       Он демонстрировал поразительную, бескомпромиссную жестокость, но Спаркс с горечью признавал: это они его научили. Это из-за них он стал таким.       Джон заходит в лабораторию, сцепив руки за спиной в замок. Он предельно спокоен, сосредоточен и, как всегда, холоден. Никто не знает, как долго продлится его молчание, но, если оно вдруг прервётся – им несдобровать.       Как правило, Хоумлендер заходил в спальню, столовую, учебную комнату и в «пыточную». Он нигде не задерживался надолго и больше всего походил на начальника, проводившего инспекцию. Но именно сейчас он медленно направился в опечатанную игровую.       Спаркс чувствует, как сердце его и без того утомлённое с самого утра, тревожно застучало чаще. Джон перестал посещать игровую в подростковом возрасте… Жаловался, что у него сильно болит голова в этом месте. Тогда же её запечатали. В глубине души Спаркс беспокоился, что это побочный эффект воздействия менталиста, и… неизвестно, как Хоумлендер отреагирует на неё сейчас.       Джон вырывает ручку. Сносит дверь с петель. В игровой стоит затхлый запах пыли, свет слегка мигает, озаряя крепкую фигуру Хоумлендера. Джон морщится, чувствуя, как боль впивается в кору головного мозга маленькими ржавыми когтями. Но на этот раз он не уходит, медленно окидывая взглядом скудное убранство. Качели. Горка. Подобие карусели. Всё здесь до спешного нелепо – игрушечный карцер для маленького заключённого.       Но одна вещь, пожалуй, выделяется. Она стоит в тёмном углу – несуразный металлический монстр, спаянный кое-как, напоминающий сомнительную катапульту. Джон её плохо помнит. Кажется, её пытались выкинуть бессчётное количество раз – и тогда он злился, прожигая глазами бетонные стены. — Уродливая херня, - хрипло выдыхает Хоумлендер и его голос кажется непривычно громким в этой спёртой тишине.       Он подходит к конструкции и медленно скользит пальцами по неровному сплаву. Её и вправду сделали наспех, оттого она так выделяется на фоне всего в лаборатории… Джон замирает. Он отчётливо видит отпечатки пальцев на металле. Небрежно вдавленные отметины, будто кто-то приложил чуть больше силы и даже не заметил.       Не детские. Взрослые. Голова начинает болеть сильнее, доводя до исступления. В этом секундном помешательстве Хоумлендеру хочется сломать катапульту, но, вместо этого – он прожигает горку лазерным лучом. Его пальцы продолжают льнуть к отпечаткам. — Мистер Спаркс, - спокойный голос Хоумлендера звучит жёстко, как рассекающий клинок гильотины, - подойдите сюда. Что это за вещь?       Спаркс потеет. Кряхтит, приближается медленно и почти опасливо, разглядывая конструкцию с застарелым страхом: — Это… полагаю, аттракцион. — Я понял, что не сортир. – Джон закатывает глаза. – Кто принёс эту… штуку? Я, почему-то, не могу вспомнить.       Спаркс нервно улыбается. Глаза его бегают по помещению, в попытках найти хоть какой-то выход. — Вы… когда-то любили играть с ней. Давно это было. Но я тоже не припомню… кто именно её принёс. — Вот как? – холодный голос Хоумлендера становится тише. – Вы всегда были честным человеком, Спаркс. Достаточно честным, чтобы не о-би-жать меня.       Спаркс молча опускает подбородок. Он не может, просто не может взять на себя такую ответственность. Если скажет правду – Джон, вероятно, убьёт всех в этом помещении. Поэтому Спаркс молчит. — Сколько мне было лет в ту пору, когда эту штуку… принесли? – Джон задаёт ещё один вопрос, не сводя с учёного безжизненного взгляда. —Шесть… или семь. – хрипло выдыхает Спаркс.       Хоумлендер кивает, будто этот ответ его полностью устраивает. Он выходит из комнаты, но, перед тем как покинуть лабораторию, замечает: —… если хоть кто-то посмеет дотронуться до той вещи – я вас убью.       Он выходит на улицу, ловит холодный ветер ртом и, игнорируя головную боль, достаёт смятую пачку сигарет. Мэйв думала, что ему не нравится курить. Она не ошибалась. Вплоть до… того дня, год назад.

***

— Что это, блять, такое?

      Джон останавливает съёмку, сжимая в пальцах детское одеяло. Вся идея изначально была полной хернёй: снять репортаж о его жизни, о его лживом, ненастоящем существовании. Папочка, мамочка, награды, фальшивые воспоминания… его тошнит от этого. И вдвойне тошнит, когда он видит одеяло.

Н-а-с-т-о-я-щ-е-е. Пропахнувшее молоком и детской тоской. Его.

      К молоку примешивается иной, едва уловимый запах и это почти сводит его с ума, Джон озирается, как ебанутый взбешённый зверь. — Кто занимался реквизитом? — Я… я, простите, сэр, я ошибся! – паренёк в очках буквально дрожит, смотрит на Джона с искренним ужасом.       Хоумлендер правда хочет разорвать его на части, но убийственное желание вдруг гаснет, и он цедит сквозь зубы: —… от тебя пахнет. Чем? — Что, простите? – юноша едва не начинает заикаться. – А, вы про… сигаретный дым? Я сам не курю, просто мой отец любит эти чёртовы вонючие сигареты…       Джон резко втягивает воздух носом: — Принеси. — А? — Принеси мне эту пачку сигарет. Сейчас.       Парень смотрит на Джона с ужасом, но через секунду опрометью выбегает из комнаты. Он возвращается весь в поту, с дрожащими руками и протягивает смятую пачку, хрипло выдохнув: — Я… пока не уволен?       Джон не отвечает. Но сигареты забирает себе. Той ночью он впервые пробует курить, заходится в кашле, морщится и запускает пальцы в светлые волосы. Затем пробует ещё. И ещё. Такой отвратительный, дурной запах, так почему…

Джон к нему так тя-нет-ся?