Обнаружение

      Маска Чёрного Нуара – чёртово ре-ше-то.       Для одних загадка, для Хоумлендера – прозрачная каска, сквозь которую он видит всё. Каждый шрам, каждую вмятину, любую мимолётную травму Ирвинга.       Сейчас Джон чётко может разглядеть его страх. То, как подёргиваются губы, как трясутся поджилки… С виду Нуар непробиваемый. Но Хоумлендер теперь понимает куда больше, и он знает, откуда на черепе Ирвинга та глубокая вмятина от щи-та. И чей именно это был удар. — Ты знал? – голос Джона обманчиво-весёлый. – Знал, что Солдатик – мой биологический отец?       Хоумлендер сам показал ему это. Документы о случившемся в Никарагуа, предательство Расплаты, совершённое при поддержке Стэна Эдгара… Смешно. Джон осознаёт: их использовали, поимели как последних блядей.       Если бы суперы не справились с Солдатиком, Эдгар бы мягко улыбнулся, заливая их гробы бетоном. Но они справились, кое-как одолели его – и пали в безвестность. Все… кроме Чёрного Нуара. И это смешно. Так, блять, забавно осознавать, что Джон все-гда доверял ему, считал его старшим братом… Не зная правды, которая была омерзительно-очевидной.       Нуар опускает подбородок. Страх на его лице становится гуще: застарелый, лихорадочный. Он не подаёт виду, но явно помнит каждый удар Солдатика. И, наконец, Ирвинг кивает. Быстро что-то пишет на табличке, показывая её Хоумлендеру с детской непосредственностью:

«Да. Он был плохим человеком»

      По губам Джона ползёт змеиная, искажённая усмешка. Это ёбанный абсурд, ему хочется рассмеяться в голос. Он прикрывает глаза и хрипло спрашивает: — А я, по-твоему, хороший?       Ирвинг думает несколько минут, прежде чем написать:

«Ты лучше. Во всём»

      И тогда Хоумлендер, всё же, смеётся. Его смех лающий, далёкий, обрывается крайне быстро, оставляя дурное послевкусие: — Да… Ублюдки из Воут считают также. Поэтому и заменили Солдатика. Но это так блядски забавно…       Джон подходит ближе, почти вплотную к Нуару. Он разглядывает его слишком пристально, прежде чем хрипло выдохнуть: —… Знаешь, я читал отчёты. И все жалобы Расплаты… О том, каким грубым был Солдатик. О том, как он тебя пиздил. Вам от него доставалось, верно? Он был несдержанным.       Нуар кивает, его губы под маской дрожат. Хоумлендер склоняет голову набок: — Но вот в чём суть: я понимаю, почему вам от него доставалось. Он привык к другому. К сильным суперам. Я долго изучал архивы… Знаешь, как именно мой отец дрался с Бомбсайтом? Они разъебали четыре тренировочные арены, предназначенные для исследования супер сил. Десятки переломов, восстановление – и потом продолжали дружить. Дружить, пиздиться, и вновь по кругу. Но с вами, конечно, всё иначе… Вы же до одури его боялись. С самого начала и рта раскрыть не смели. Вас выращивали картонными пустышками, которые к реальному бою почти не притрагивались. А его сделали «убийственным», ведь кому ещё подавлять восстания и давить чужое насилие превосходящей мощью?       Джон коротко закатывает глаза и почти с наслаждением выдыхает: —… вы были такими жалкими по сравнению с ним. И, должно быть, сильно завидовали. Скажи, ты же думал, что станешь лучшим, когда займёшь его место? Ты же хотел… Получить лидерство?       Хоумлендер давит. Давит психологически, морально, засовывает руки по локоть в чужие воспоминания. На лбу Ирвинга выступает испарина. Он быстро пишет:

«Всё не так. Ты не знаешь, каким он был»

— О, нет, я знаю! – рычит Джон, и что-то в нём ломается, скалится, вытягивается вперёд хищной яростью. – Я з-н-а-ю, Ирвинг. В том-то и дело…       Он смотрит ему в глаза с разъедающей ненавистью и медленно, почти по слогам чеканит: — Солдатик приходил ко мне. Всего полгода… Но они позволили Ему посещать мою лабораторию. Не раскрывая правду о родстве, просто желали… Выжать из него всю полезность до последней капли. А затем стёрли мне память. Забавно, не правда ли?       Джон скалится как зверь, проломивший прутья клетки. И на самом деле ему ни-ху-я не смешно. — Ты же любишь шутки, Ирвинг? Так давай я расскажу ещё одну: он обо мне заботился. Приходил ко мне, мы часто общались… он разломал все инструменты из моей личной комнаты пыток. Благодаря нему я больше не боялся боли. А ты… Его предал. И, вероятно, считаешь себя жертвой.       Пальцы Хоумлендера сдавливают шею Нуара, не позволяя тому двинуться. Ирвинг хрипит, пока Джон медленно говорит: — … у вас не было выбора, это ты хочешь сказать? Но нет, пиздёж. Вы могли покинуть команду. Вы могли начать другую жизнь и не стать конченными уёбками… Я знаю, Ирвинг, мой отец не был идеальным. Но он никогда никого не предавал. А ты – предал.       Позвонки Чёрного Нуара болезненно хрустят, когда Джон с болью выдыхает: —… Солдатик хотел забрать меня, слышишь? Подарить нор-маль-ну-ю жизнь вне лаборатории. Но вы, мрази, всё испортили. Так что… прости. Я сейчас так тебя ненавижу, что просто не могу оставить в живых.       И, прежде чем выдрать хребет старому другу, Джон хрипло говорит: —… я найду его. Найду его останки и похороню. В конце концов, это единственное, что я могу сделать для отца.

***

      Хоумлендер исчез. Забрав себе Воут, сбросив бывшее руководство с пьедестала – пропал, не оставив и весточки. И, пока Эшли билась в истерике, пытаясь хоть как-то связаться с сильнейшим супером Америки…       Он рыл носом землю. Искал. Вычислял. Определял.       У Джона были связи. У Джона есть возможности.       Он находит старую русскую лабораторию, где всё пропахло пытками, ржавчиной и кровью. Он убивает там всех в гробовой тишине, без единого вскрика. Джон достаёт бумаги, лихорадочно листает бездушную аналитику, в которой отпечатаны часы и дни агонии Бенджамина.       Хоумлендер до боли прикусывает нижнюю губу, чувствует, как горький ком растёт в горле. А затем он находит потрёпанную временем камеру с газом и медленно её от-кры-ва-ет.