Часть 5

Утро доктора Харли Сойера началось, как всегда, рано. В шесть пятнадцать он уже стоял перед зеркалом в своей спальне — комнате, где не было ничего лишнего: кровать с жёстким матрасом, застеленная серым покрывалом без единой складки, тумбочка с одинокой лампой, встроенный шкаф для одежды. Никаких фотографий на стенах. Никаких безделушек, напоминающих о прошлом. Только порядок строгий, геометрический, почти монашеский, который он требовал от всего и от себя в первую очередь. Он накинул белый халат поверх рубашки, застегнул его на все пуговицы — ткань была безупречно отглажена, без единой складки. Бросил взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрел человек, которого боялась вся лаборатория: резкие, словно вырезанные из дерева черты лица, тёмные волосы с проседью на висках, карие глаза, в которых редко появлялось что-то, кроме холодного анализа. Доктор Харли Сойер. Создатель «Инициативы Больших Тел». Гений, чьи открытия изменят мир — или, по крайней мере, ту его часть, которую он считал достойной изменения. Он взял с прикроватной тумбы блокнот, проверил расписание на сегодня. Утренний обход камер содержания: проверка показателей по экспериментам 1164, 1165 и, разумеется, 1160. Затем — работа с документацией, которую эта бездарная Нэйт так и не закончила перед отстранением. Воспоминание о ней кольнуло его где-то под рёбрами, но он подавил это чувство. Эмоции — для слабых. Он просто отметил в расписании: «Проверить, подготовлены ли отчёты Уайтом». Уайт, по крайней мере, не огрызался и не рисовал карикатур. Выходя из своей квартиры — небольшой, функциональной, расположенной в жилом крыле комплекса, он запер дверь на два оборота ключа и направился к лифту. Коридоры жилого сектора были пусты в этот час: большинство сотрудников ещё спали. Только охранники на постах молча кивали ему, и он отвечал им коротким кивком, ровно настолько, насколько требовала вежливость, и ни граном больше. Лифт опустил его на уровень лабораторий. Двери открылись с тихим звоном, и он шагнул в знакомый холодный свет люминесцентных ламп. Здесь пахло антисептиком и озоном, и этот запах всегда действовал на него успокаивающе. Это был запах порядка. Запах прогресса. Проходя по лабораторному коридору, он замедлил шаг у двери кабинета мисс Нэйт. Стеклянная перегородка позволяла видеть, что внутри. Дверь была закрыта. За стеклом — темно. Уже почти неделю она не появлялась в лаборатории. Отстранена. Только благодаря Стелле Грейбер, которая вмешалась и спасла её от увольнения. Сойер поморщился, вспомнив тот разговор в кабинете Лейта. Стелла использовала против него его же оружие — приют, детей, материал для экспериментов. Она знала, куда бить, и ударила точно. Он уважал это — и ненавидел одновременно. Он отвёл взгляд от пустого кабинета и пошёл дальше. Эта женщина — Клэр Нэйт — всё ещё оставалась занозой. Маленькой, но болезненной. Как она посмела рисовать те карикатуры? Как посмела развесить их по всей лаборатории, выставив его и Лейта посмешищем? И что самое раздражающее, как она посмела не признаться, глядя ему прямо в глаза? Даже после Бокси. Даже после того, как он оставил её в камере с этой тварью, она смотрела на него с вызовом. Не со страхом. С вызовом. Это было... непривычно. Он отогнал эти мысли. Сейчас не время для эмоций. Сейчас — работа. Он поправил очки и ускорил шаг. Обход камер содержания был рутиной, но рутиной, которую он никогда не пропускал. Каждая камера, каждый эксперимент требовал его личного внимания. Он начал с дальней секции, где содержались объекты на ранних стадиях трансформации. — 1164 — стабилен, показатели в норме. 1165 — нежизнеспособен, подлежит списанию. Он сделал пометку в планшете: «Утилизация». И наконец — камера 1160 Бокси Бу Сойер остановился у смотрового окна, и на мгновение его пальцы, сжимавшие планшет, расслабились. За толстым армированным стеклом, в полумраке огромной камеры, покоилось его первое успешное творение. Он помнил каждую деталь, каждый этап создания — от первого разреза до финальной активации нейронных связей. Светло-голубая квадратная коробка — основа, на которой держалась вся конструкция. Сбоку — заводная рукоятка, сейчас неподвижная. В этой коробке, внутри механического нутра, находилось то, что когда-то было ребёнком. Голова Бокси форме куба, покрыта красным мехом. Огромные, расширенные глаза, которые в темноте светились тусклым красным. Чудовищная пасть, с несколькими рядами изогнутых заострённых зубов, способная перемолоть кости и металл. Конечности, тёмно-красные металлические пружины, позволяющие им далеко вытягиваться, хватать, удерживать. На руках и ногах когти, достаточно острые, чтобы вспороть сталь. Рост почти два с половиной метра. Идеальная машина для разрушения и поглощения. Сойер стоял и смотрел на своё творение. И чувствовал то, что редко позволял себе чувствовать. Гордость. Чистую, незамутнённую гордость создателя. Это было прекрасно. Это было совершенно. Это было доказательством того, что он прав, что его идеи работают, что смертность — это проклятие слабых, а он, Харли Сойер, нашёл способ его преодолеть. Он не просто продлевал жизнь — он трансформировал её, переносил в новую, более совершенную форму. Тело может умереть, но сознание, встроенное в механизм, будет жить вечно. Или почти вечно. — Доброе утро, 1160, — тихо произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. Бокси не ответил. Он спал — или, точнее, находился в режиме ожидания, как и было предусмотрено протоколом. Но Сойер знал: он здесь. Его сознание живо. Его инстинкты — голод, агрессия дремлют, ожидая следующей команды, следующего теста. И он, Харли Сойер, создал это. Своими руками. Своим разумом. Он позволил себе ещё минуту постоять у стекла, а затем развернулся и пошёл дальше. Впереди его ждали другие камеры, другие эксперименты, другие подтверждения его гениальности. Но сегодня был особый день. Пятница. А по пятницам он ходил в приют. В испытательном крыле он столкнулся с Престоном Уиллардом. Тот шёл по коридору с папкой, прижатой к груди, и, увидев Сойера, заметно вздрогнул. Папка чуть не выпала из его рук. — Д-доброе утро, доктор Сойер, — пробормотал он, пытаясь одновременно поклониться и удержать бумаги. — Доброе, — Сойер остановился, смерив его взглядом. — Как показатели по 1163? — Стабильны, доктор Сойер. Я как раз нёс отчёт. — Престон протянул ему папку, стараясь не встречаться с ним глазами. Сойер взял папку, открыл, быстро пробежался глазами по цифрам. Всё в норме. Уиллард, при всех его недостатках а их было много, по крайней мере, не портачил с отчётами. Этого было достаточно, чтобы терпеть его присутствие. — Сойдёт. Продолжайте наблюдение. И передайте Ньюман, что её последний протокол по 1163 оформлен с ошибками. Я отметил. Пусть переделает. — Д-да, доктор. Обязательно передам. Престон кивнул и поспешно удалился, почти переходя на бег. Сойер проводил его взглядом. Он знал, что все они его боятся. И это было правильно. Страх — это порядок. Страх — это дисциплина. Страх гарантирует, что никто не допустит ошибки дважды. Если бы они не боялись, они бы расслабились, начали бы проявлять «инициативу» — а инициатива в его лаборатории была нужна только от него самого. Он зашёл в свой кабинет, сел за стол и несколько минут просматривал отчёты, оставленные Уайтом. Все бумаги были аккуратно разложены по папкам, подписаны, датированы. Уайт, в отличие от Нэйт, не пытался спорить, не задавал лишних вопросов и не рисовал карикатур. Он был хорошим ассистентом, старательным, исполнительным, предсказуемым. Но Сойер чувствовал, что ему не хватает... искры. Гениальности. Того, что было у него самого и что он, возможно, видел в Куинне. При мысли о мальчике что-то внутри него — что-то, что он не мог и не хотел называть, — смягчилось. Это было незнакомое чувство, и он относился к нему с подозрением. Куинн был... другим. Он не боялся. Или, по крайней мере, боялся не так, как остальные. Он слушал. Он задавал правильные вопросы — не глупые, не поверхностные, а те, которые показывали, что он действительно думает. У него были способности, которые Сойер распознал с первого взгляда: мелкая моторика, пространственное мышление. И он был его. Его проект. Его ученик. Сойер отложил бумаги и снял очки, потёр переносицу. В последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что ждёт пятниц. Не из-за экспериментов, не из-за протоколов, а из-за мальчика. Это было непрофессионально. Это было... опасно. Привязанность делает уязвимым. Он знал это по опыту — давнему, похороненному глубоко в прошлом, о котором он никогда не говорил. Но с Куином всё было иначе. Куинн был не просто подопытным. Он был потенциалом. Будущим. Тем, ради чего стоило продолжать работу. Он надел очки, взял планшет и направился к выходу. Пора было нанести визит в приют. Лифт поднимался медленно, и в его замкнутом пространстве Сойер позволил себе несколько минут покоя. Он думал о 1166 — новой модели, над которой работал уже несколько месяцев. Если он сможет правильно соединить нервные окончания с полимерными эндопротезами, передача сигналов станет быстрее, а адаптация более плавной. 1166 должен был стать шедевром. Лучшим из всего, что он создал. И он знал, кто станет основой для этого эксперимента. Лифт остановился на уровне приюта. Двери открылись. Он вышел в коридор, здесь было светлее, чем в лаборатории, теплее, и пахло не антисептиком, а пластиком и краской. Он направился к комнате, где обычно ждал его Куинн. И остановился. Впереди, по коридору, шли двое. Мальчик — его мальчик, Куинн, — держал за руку женщины. Это была Клэр Нэйт. Она наклонилась к нему и что-то тихо говорила, а Куинн слушал, кивая. Его лицо было спокойным, почти счастливым. Он смотрел на неё с доверием, с тем самым доверием, которое Сойер считал своей исключительной привилегией. Внутри у Сойера всё закипело. Ярость, холодная, контролируемая, но оттого не менее сильная что поднялась от груди к горлу, сжала дыхание. Он сжал планшет так, что побелели костяшки. — Мисс Нэйт, — произнёс он, и его голос прозвучал как удар хлыста. Слова упали в тишину коридора и разбились о стены. Клэр остановилась. Куинн тоже. Они обернулись одновременно, словно были заодно, и это взбесило его ещё больше. — Доктор Сойер, — сказала Клэр, и в её голосе не было ни страха, ни удивления. Она ждала его. Знала, что он придёт. — Какая неожиданная встреча. — Неожиданная? — он подошёл ближе, и его глаза за стёклами очков сверлили её, пытаясь найти трещину в этой невозмутимости. — Вы вторгаетесь в мой проект, уводите моего подопечного и называете это неожиданной встречей? Любопытное определение, мисс Нэйт. Очень любопытное. — Я не увожу. Я работаю с ним. Официально. С разрешения мисс Грейбер. — Её голос был ровным, спокойным, и это спокойствие действовало на него как красная тряпка на быка. — Мисс Грейбер не имеет права распоряжаться этим ребёнком. Он — участник программы, которую курирую лично я. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Вы здесь никто, мисс Нэйт. Временный сотрудник, отстранённый от основной работы за грубое нарушение протокола. Какое вы имеете право приближаться к моему подопечному? — Мисс Грейбер заведующая приютом. Так что имеет, — ответила она, не отступая ни на шаг. — А моё отстранение временная мера, и вы это знаете. Я не уволена. Я по-прежнему сотрудник «Плейтайм Ко». И я не нарушаю никаких правил, работая с детьми в приюте. Если у вас есть претензии, обращайтесь к мисс Грейбер. Они стояли друг напротив друга — двое людей, которые ненавидели друг друга, которые прошли через ад взаимных унижений и всё ещё продолжали войну. Воздух между ними звенел от напряжения, как натянутая струна. Сойер чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, давно забытое — желание сломать, уничтожить, стереть эту женщину с лица земли. Но он держал себя в руках. Куинн переводил взгляд с одного на другого. Его пальцы теребили край рубашки привычный жест, который появлялся, когда он нервничал. Он не понимал, что происходит между взрослыми, но чувствовал напряжение тяжёлое, удушающее, как воздух перед грозой. — Доктор Харли, — тихо позвал он, и его голос, тонкий и неуверенный, прорвал тишину. Оба взрослых замолчали и посмотрели на него. — Мы пойдём сегодня тесты проходить? Сойер перевёл взгляд на мальчика. Ярость, которая только что была в нём, на мгновение отступила. Он посмотрел на Куинна на его веснушчатое лицо, на светлые, серьёзные глаза, на худенькие плечи и вспомнил, зачем он здесь. Не ради войны с Нэйт. Ради мальчика. — Да, — сказал он, и его голос стал мягче — настолько, насколько он вообще мог быть мягким. Он протянул руку. — Идём. Куинн взял его за руку. Маленькая ладонь исчезла в его пальцах и этот жест, такой простой и доверчивый, вдруг показался Сойеру важнее всего, что происходило вокруг. — Простите, мисс Нэйт, — произнёс он, не глядя на неё, — но, к сожалению, я его забираю. У нас занятия. По расписанию. — На каком основании? — голос Клэр прозвучал резко, и он услышал в нём нотки, которых раньше не замечал. Не просто раздражение, что-то похожее на... боль? Он повернулся к ней, и его глаза снова стали ледяными. — Во-первых, я выше вас по должности. Во-вторых, я взял Куина под своё крыло раньше вас. Не задолго до того, как вы вообще появились в этой компании. И вообще я не понимаю, каким образом мисс Грейбер дала вам право приближаться к этому ребёнку. Так что скажите ей, что я зайду, и мы это обсудим. Подробно. Он развернулся и пошёл по коридору, всё ещё держа Куинна за руку. Клэр осталась стоять. Она смотрела им вслед, и внутри у неё всё клотилось. Он снова выиграл этот раунд. И она ничего не могла сделать. Когда они отошли достаточно далеко, и звук их шагов затих в глубине коридора, Сойер наклонился к мальчику и спросил тихо, так тихо, что его голос был почти шёпотом: — Какую чушь она тебе, мой дорогой, наплела про меня? Куин поднял голову, и его глаза встретились с глазами Сойера — прямо, без страха. — Ничего она мне не говорила. А наоборот, спрашивала больше про вас. Сойер чуть не сбился с шага. — Что? — Да. Она спрашивала, какой вы, чему меня учите. Она слушала. Она вообще внимательная. — И всё? — Сойер пытался сохранить нейтральный тон, но что-то в его голосе дрогнуло. — Ну, она ещё сказала, что я вас с кем-то путаю. И что вы, наверное, не такой уж и плохой. — Куинн снова помолчал, а потом посмотрел на него с той самой серьёзностью, которая была совсем не детской. — Она интересная. Как и вы. Много чего знает. Сойер молчал. В его голове крутились мысли, которых он не ожидал. Она не настраивала Куина против него. Она не рассказывала ему ужасы о лаборатории, не пугала его, не пыталась отвратить. Она спрашивала. Слушала. И даже защитила его — «вы, наверное, не такой уж и плохой». Что это? Тактика? Хитрый ход в их бесконечной войне? Или что-то другое? Он отогнал эти мысли. Сейчас не время. Сейчас — работа. Сейчас — Куинн. — Ладно, — сказал он, поправив очки. — Пошли. Покажу то что обязательно понравится. Куинн засиял — буквально засветился изнутри, и эта улыбка была тем, ради чего Сойер, возможно, и приходил сюда каждую пятницу. Хотя он никогда не признался бы в этом даже себе. Они пошли дальше по коридору, и Сойер чувствовал, как маленькая ладонь всё ещё держится за его пальцы. Клэр уже сидела в кабинете у Стеллы и переживала за Куинна. В первые дни после того как Стелла помогла ей оформится как наставник, Клэр просто наблюдала за Куином. Он сидел на своём излюбленном подоконнике в дальнем конце коридора и перешивал игрушки с тем же сосредоточенным выражением лица, которое она заметила в самый первый раз. Иногда он поднимал голову и смотрел на неё, но ничего не говорил. Она тоже молчала. Она не знала, как с ним говорить. Она вообще не знала, как говорить с детьми. Её опыт общения с ними ограничивался операционной, где дети были пациентами, а не собеседниками. Но постепенно лёд таял. Однажды она застала его в общей комнате, он сидел в углу на пушистом фиолетовом ковролине и плакал. Не громко, не истерично — просто слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки, а он даже не пытался их вытирать. Рядом валялась разорванная игрушка, кто-то из детей, кажется, отобрал у него зайца с медвежьей головой и порвал. Голова болталась на честном слове, вата торчала наружу. — Эй, — сказала Клэр, присаживаясь рядом на корточки. — Ты чего? — Ничего, — буркнул он, отворачиваясь и вытирая нос рукавом. — Это из-за игрушки? Он молчал. Она вздохнула, подняла с пола то, что осталось от зайца-медведя, и повертела в руках. Шов разошёлся, ухо висело на нитке. — Можно же зашить, — сказала она — У тебя же была иголка? — У меня отобрали. Воспитательница. Она сказала, что иголки — это опасно. — Он шмыгнул носом. — А я не опасный. Я просто хотел, чтобы было красиво. — Я принесу. Завтра. Хорошо. Он посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, каким смотрят дети, которые уже привыкли, что взрослые не держат обещаний. Но что-то в её лице, должно быть, заставило его поверить. Он кивнул. На следующий день она принесла ему иголку. Небольшую, с тупым концом, чтобы не укололся, и нитки несколько цветов. Она положила их на подоконник, где он обычно сидел, и ушла. Ничего не сказала. Просто оставила. Когда она проходила мимо через час, он уже сидел и зашивал зайца. Его пальцы двигались ловко, почти профессионально, а на губах играла едва заметная улыбка. Он не видел её был слишком поглощён работой и это было к лучшему. Она не хотела его смущать. С этого дня всё изменилось. Куинн начал смотреть на неё по-другому, не как на очередного взрослого, который будет ругать и отнимать, а как на... союзника? Друга? Она не знала, как назвать это словами. Но он стал чаще подходить к ней сам, показывать свои рисунки, спрашивать совета. Она начала разговаривать с ним чаще. Сначала о пустяках: о погоде, о цветах в саду (она рассказала ему про свои пионы, и он слушал с таким интересом, словно это была самая захватывающая история на свете). Потом — о более серьёзном. О том, что ему нравится, что он любит, чего боится. Он рассказал, что в приюте его считают странным, потому что он не играет как все, не бегает, не кричит, а сидит в углу и перешивает игрушки. Рассказал, что доктор Сойер — единственный, кто его понимает. — Он говорит, что у меня талант, — сказал Куин однажды, и в его голосе было столько гордости, что у Клэр защемило сердце. — Он говорит, что я могу стать как он. — А ты хочешь стать как он? — спросила она, стараясь сохранить нейтральный тон. — Да. Он умный. Он всё знает. Он... — Куин запнулся, подбирая слова. — Он меня не ругает. Даже когда я ошибаюсь, он просто объясняет заново. Он говорит, что ошибки — это часть обучения. Воспитательницы так не говорят. Они просто кричат и отбирают иголки. Клэр закрыла глаза. Конечно. Сойер не ругал его. Он давал ему то, чего мальчику не хватало: внимание, одобрение, веру в себя. И он использовал это — осознанно или нет, — чтобы привязать его, чтобы подготовить к тому, что ждало впереди. К трансформации. К тому, что он называл «великим проектом». За день до пятницы, Куинн расплакался у неё на глазах. Не из-за игрушки — из-за чего-то более глубокого, чего он сам не мог объяснить. Он просто сидел на подоконнике, сжимая в руках своего медведя с заячьей головой, и плакал тихо, беззвучно, как плачут дети, которые привыкли, что их никто не слышит. Клэр не знала, что с ним. Она не могла подобрать слов, не знала, как спросить. Вместо этого она села рядом и просто погладила его по спине неловко, неумело, но искренне. Он поднял на неё глаза — те самые светлые, серьёзные глаза, в которых было слишком много боли для шестилетнего ребёнка. А потом он сделал то, чего она не ожидала: обнял её. Прижался всем своим худеньким телом, уткнулся лицом в её халат и замер. Клэр на мгновение растерялась она не привыкла к такому, она не знала, что делать, но потом обняла его в ответ. Осторожно, словно он был сделан из стекла. «Он просто забрал его», — думала она, вспоминая ту сцену в коридоре, когда Сойер увёл Куинна за руку. Просто забрал. Одним движением. Одним холодным словом. Стелла сидела за своим столом и нервно постукивала пальцами по подлокотнику. Её кабинет, обычно такой упорядоченный и спокойный, сейчас казался полем боя перед решающей битвой. Клэр сидела напротив и смотрела в окно — точнее, в тот фальшивый пейзаж за жалюзи, где нарисованное солнце улыбалось нарисованным холмам. — Вот почему я вообще согласилась на это, — пробормотала Стелла, не переставая постукивать. — Знала же, что всё к этому придёт. — К чему — к этому? — Клэр повернулась к ней. — К тому, что он придёт сюда и будет орать. Или, что хуже, не будет орать. Будет говорить своим ледяным тоном, от которого у меня мурашки по коже размером с горох. Я вообще не хочу его здесь видеть. Он меня достал со своими экспериментами, со своими требованиями, со своим вечным «это для прогресса». И это ещё спасибо тебе, Клэр, — добавила она с горькой иронией. Клэр ничего на это не ответила. Она просто продолжала смотреть в окно, хотя там не на что было смотреть. — Ты понимаешь, что он может потребовать, чтобы тебя убрали из приюта? — спросила Стелла, подавшись вперёд. — Что он может настоять на этом перед Лейтом? После того инцидента с Бокси твоя репутация и так висит на волоске. Одно его слово — и тебя уволят окончательно. Без права восстановления. — Понимаю. Но он не сможет. — Почему ты так уверена? — Потому что у меня есть ты, а у тебя есть то, что ему нужно. Дети. Без тебя его лаборатория встанет. И он это знает. — Клэр наконец посмотрела на Стеллу прямо. — Ты — единственный источник материала для его экспериментов. Если он пойдёт против тебя, ты можешь... задержать поставки. Приостановить программу. Сослаться на бюрократию. И он останется без подопытных. Он не станет рисковать. Стелла хмыкнула. В чём-то Клэр была права. Их отношения с Сойером всегда были балансированием на грани: он нуждался в ней, она нуждалась в финансировании, которое шло через его лабораторию. Это был симбиоз — холодный, прагматичный, лишённый каких-либо тёплых чувств. Но он работал. До сегодняшнего дня. Дверь открылась без стука. На пороге стоял Сойер. — Мисс Грейбер, — произнёс он, и его голос был ледяным. — Мисс Нэйт. Рад видеть вас обеих в добром здравии. — Взаимно, — сухо ответила Стелла. — Проходите, доктор Сойер. Присаживайтесь. Он не сел. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и его фигура в белом халате казалась вырезанной из мрамора. — Я пришёл обсудить ситуацию с Куином. Мисс Нэйт, я полагаю, вам есть что сказать? Клэр поднялась со своего места. Она знала, что этот разговор неизбежен, и подготовилась к нему. — Мне есть что сказать. Я работаю с Куином по разрешению мисс Грейбер. Я не нарушаю никаких правил. Я не настраиваю его против вас — можете спросить у него сами. — Да я спросил его. Она его резко перебила —Я здесь, потому что меня отстранили от лаборатории, и я решила заняться чем-то полезным. Куинн — умный мальчик, и я хочу помочь ему. Это не заговор. Это не месть. Это просто работа. С ребёнком. Который, между прочим, очень вас уважает. Последние слова она произнесла намеренно — и увидела, как на мгновение что-то дрогнуло в его глазах. Сойер смотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Стеллу. — Вы дали ей разрешение. — Да, — ответила Стелла спокойно. — И я не вижу причин ей отказывать. Клэр хорошо справляется. Дети к ней тянутся. Если вы хотите, чтобы Куинн продолжал вам доверять, вы должны позволить ему общаться с другими взрослыми. Это нормальный процесс социализации. — Это манипуляция. — Это психология, — парировала Стелла. — Дети, которые общаются с разными взрослыми, более стабильны. Их психика более устойчива. А вам, насколько я понимаю, нужен стабильный испытуемый, не так ли? Сойер сжал челюсти. Он понимал, что проигрывает. Стелла использовала против него логику, которую он сам же и рассказал когда они только начинали сотрудничество. Тогда он объяснял ей важность психологической подготовки объектов. Теперь она била его его же оружием. — Хорошо, — сказал он наконец. — Мисс Нэйт может продолжать работать с Куином. Но я буду наблюдать. За каждым её шагом. И если я замечу, что она пытается настроить его против меня, я приму меры. — Какие? — спросила Клэр. Он посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок. — Узнаете, когда потребуется. Он развернулся и вышел, даже не попрощавшись. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Стелла выдохнула и откинулась в кресле. — Ну что, довольна? — Вполне, — ответила Клэр, хотя её сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Он согласился. — Он согласился, потому что у него не было выбора. Но он этого не забудет. — Стелла посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты понимаешь, что теперь он будет следить за каждым твоим шагом? Что каждое твоё слово, сказанное Куинну, будет проанализировано и использовано против тебя? — Пусть следит. Мне скрывать нечего. Стелла покачала головой, но ничего не сказала. Она знала, что это только начало. Каждую пятницу они сталкивались в приюте. Сойер приходил ровно в десять утра, минута в минуту, как и всё, что он делал. Клэр уже была там: она взяла за правило приходить пораньше, чтобы успеть повидаться с Куином до его занятий с доктором. Это стало их маленьким ритуалом: она приносила ему новые нитки или цветную бумагу, он показывал ей свои последние рисунки, они разговаривали — о пустяках, о рисунках, о швах. Сойер появлялся в коридоре бесшумно, его шаги были такими же скупыми и точными, как и всё в нём. Он всегда останавливался на одном и том же расстоянии, достаточном, чтобы видеть их обоих, но недостаточном, чтобы быть частью их разговора. Его взгляд скользил по Клэр, по Куинну, по их лицам. Он ничего не говорил — просто ждал. Клэр, замечая его, всегда делала одно и то же: спокойно заканчивала разговор, желала Куинну хорошего дня и уходила, не оглядываясь. Она не пыталась задержаться, не вступала в перепалки. Она понимала, что это было частью их негласного перемирия: он не мешает ей работать с мальчиком, она не мешает ему проводить занятия. Каждый оставался на своей территории. Но что-то менялось. Сойер не мог не замечать, как она относится к Куинну. Не как к объекту, не как к инструменту мести, не как к разменной монете в их бесконечной войне. Она поправляла ему воротник, когда тот задирался. Она приносила ему яблоки из своего сада — "настоящие, не из столовой". Она говорила с ним тихо, без притворства, и в её глазах, когда она смотрела на мальчика, было что-то, чего Сойер не ожидал. Тепло. Настоящее, неподдельное тепло. Он знал, как выглядит притворство. Он видел его каждый день — в глазах лаборантов, которые улыбались ему, дрожа от страха, в голосе Уайта, который соглашался со всем, что он говорил, лишь бы не вызвать гнев. Но у Клэр этого не было. Она не притворялась. Она действительно... заботилась. И она видела, как он работает с Куином. Не как с материалом, не как с будущим экспериментом, а как с учеником. Он терпеливо объяснял раз за разом, если нужно. Он слушал вопросы даже самые наивные, самые детские и отвечал на них. Когда Куинн ошибался, он не орал, как орал на своих лаборантов, он поправлял. Когда Куинн спрашивал что-то глупое, он не насмехался он находил способ объяснить иначе. Он был... почти человечен. И постепенно, сам того не замечая, Сойер начал видеть Клэр иначе. Не просто как врага, которого нужно сломать, не просто как нахальную выскочку, посмевшую бросить ему вызов. А как кого-то, кто не боится. Кто держит удар. Кто не прогибается, но и не пытается ударить исподтишка. Кто достоин... уважения? Это слово было чуждым ему в отношении других людей. Он уважал только результаты. Только достижения. Только гениальность. Но Клэр Нэйт не была гениальной. Она была просто... упрямой. И, возможно, этого было достаточно. Расследование инцидента с Бокси закончилось через три недели. Лейт Пьер лично вызвал Клэр в свой кабинет и, глядя на неё с тем же смешанным выражением раздражения и невольной симпатии, которое она заметила ещё на собеседовании, объявил: «Мисс Нэйт, комиссия не нашла достаточных доказательств вашего злого умысла. Записи с камер подтверждают, что вы вошли в камеру, но не подтверждают, что вы сделали это самовольно. Доктор Сойер, в свою очередь, не смог предоставить убедительных свидетельств того, что давал вам иные указания. В связи с этим и с учётом ходатайства мисс Грейбер, вы восстанавливаетесь в должности. Можете приступать с понедельника». Клэр выслушала это с каменным лицом. Внутри у неё всё ликовало, но она не позволила себе даже тени улыбки. Она знала, что Лейт наблюдает за ней, оценивает. — Благодарю, мистер Пьер, — сказала она ровно. — Я оправдаю доверие. — Уж постарайтесь, — сухо ответил Лейт. — И, мисс Нэйт... постарайтесь больше не попадать в камеры с опасными объектами. И не рисовать карикатур. Хотя бы какое-то время. Она позволила себе лёгкую усмешку. Лейт не был её врагом. Он был просто человеком, который пытался управлять хаосом, созданным его собственными сотрудниками. В понедельник утром она снова надела белый халат, взяла пропуск и спустилась в лабораторию. В коридорах было тихо, только знакомый гул механизмов. Она прошла мимо пустого кабинета Сойера, мимо камер содержания и остановилась у двери своего кабинета. Внутри было чисто. Кто-то, вероятно, Уайт, убрал пыль, разложил бумаги и даже поставил на стол новую кружку. Рядом с кружкой лежала записка: «С возвращением. Б. У.». Клэр улыбнулась впервые за долгое время. Хоть кто-то был рад её видеть. Она села за стол, включила компьютер и принялась за работу. Отчёты, протоколы, сводки. Всё то же самое, что и раньше, но теперь она чувствовала себя иначе. Через час в дверь постучали. Вошёл Уайт как всегда, с виноватым выражением лица и папкой в руках. — Мисс Нэйт! Я так рад, что вы вернулись! — выпалил он, и его голос прозвучал искренне. — Без вас здесь было... ну, вы знаете. Ещё более мрачно, чем обычно. — Спасибо, Уайт, — ответила она, принимая папку. — Что у нас нового? — Да всё как обычно. 1164 стабилен. 1160... ну, он всё ещё там. Доктор Сойер проводит с ним какие-то тесты. И ещё он запустил новый проект. 1166. Говорит, это будет шедевр. У Клэр внутри что-то ёкнуло. 1166. Она уже видела этот номер в сводках. — Кто испытуемый? — спросила она, стараясь сохранить нейтральный тон. — Не знаю точно, — Уайт пожал плечами. — Доктор Сойер держит это в секрете. Клэр сжала ручку так, что та хрустнула. В голове всплыло одно: Куинн. — Спасибо, Уайт, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Я разберусь. Она дождалась, пока Уайт выйдет, и открыла папку с протоколами по 1166. На первой странице, в графе «Испытуемый», значилось: «К.Н. (возраст — 6 лет). Рекомендован к трансформации "Ярнаби"». Она нашла его в приюте на следующий день. Он сидел на своём подоконнике и рисовал — на этот раз не игрушку, а огромного льва с пышной гривой. Увидев её, он улыбнулся — той самой открытой, радостной улыбкой, от которой у неё каждый раз сжималось сердце. — Смотрите! — он протянул ей рисунок. — Это Ярнаби. Доктор Харли сказал, что я стану им. Только я сделал ему гриву длиннее. Клэр взяла рисунок. Лев был действительно красивым, ярким, с прорисованной до мельчайших деталей шерстью. Она провела пальцами по бумаге и почувствовала, как к горлу подступает комок. — Красиво, — сказала она, садясь рядом с ним на подоконник. — Очень красиво, Куинн. Можно, я с тобой поговорю? — О чём? — он посмотрел на неё с любопытством. — О... о тестах. О том, что доктор Сойер тебе рассказывал. Его лицо стало серьёзным. Он отложил рисунок в сторону и повернулся к ней всем телом. — Доктор Сойер сказал, что я стану частью большого проекта. Что я буду львом. Настоящим. Что я смогу бегать, и рычать, и быть сильным. Он сказал, что это не больно. Что я просто усну, а потом проснусь — и буду львом. Клэр смотрела на него, и внутри у неё всё разрывалось от боли. «Не больно». «Просто усну». Ложь. Всё это была ложь — та самая, которой кормили детей перед тем, как увести их в операционную. — Ты боишься? — спросила она. Он помолчал. — Немного. Но доктор Сойер говорит, что это нормально. Что все боятся перед важными вещами. Он сказал, что он тоже боялся, когда был маленьким. Что страх — это не плохо. Плохо — когда страх мешает делать то, что нужно. Клэр закрыла глаза. Она хотела сказать ему правду. Хотела крикнуть, что это не «важные вещи», а убийство. Что Сойер использует его, как использовал всех остальных. Что не будет никакого «проснусь» — будет боль, страх и смерть, а потом что-то другое, что уже не будет Куином. Но она не сказала. Потому что это ничего бы не изменило. Потому что Куинн уже сделал свой выбор или точнее, Сойер сделал его за него. Потому что система, в которой они оба существовали, не оставляла места для спасения. — Я буду рядом, — сказала она вместо этого. — Когда это случится. Я буду там. Обещаю. — Правда? — он посмотрел на неё с надеждой. — Правда. Она обняла его. Он был худеньким, хрупким, и он прижался к ней, как к родной. Она гладила его по волосам и чувствовала, как внутри что-то умирает та часть её, которая всё ещё верила, что можно что-то изменить. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Сойер. Его взгляд, прожигающий, полный холодной ярости, остановился на ней. На её руках, обнимающих Куина. На её лице, полном боли. Он ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было обещание расправы. Она отпустила Куинна, встала и вышла, не оборачиваясь. На следующий день операционная была готова. Яркий свет ламп заливал два хирургических стола. На одном, подключённый к десяткам датчиков и погружённый в глубокий медикаментозный сон, лежал Куинн. Его светлые волосы были убраны под шапочку, глаза закрыты, дыхание ровное. На втором столе, словно ожидая своего часа, покоился корпус — тело будущего Ярнаби, доставленное из швейного цеха всего час назад. Корпус был огромен. Даже в неподвижности, распластанный на столе, он занимал почти всё пространство. Около двух метров в длину, если считать от морды до крупа, создатели явно не экономили на материале. Разноцветная пряжа, из которой было связано всё его тело, переливалась в свете операционных ламп всеми цветами радуги. Грива особенно пышная, яркая, была старательно уложена вокруг головы. Лапы с трёхпалыми когтями свешивались со стола, пришлось поправить их, чтобы не мешали проходу. На морде застыла та самая широкая, почти глуповатая усмешка. Три треугольных клыка торчали из нижней губы, придавая выражению нечто одновременно милое и тревожное. Огромные, мультяшные глаза чёрные как смоль были открыты. Они всегда были открыты. — Объект готов, — доложил Престон, сверяясь с показателями на мониторе. — Мозговая активность в норме. Можно начинать. Вокруг столов собралась вся команда. Доктор Престон Уиллард нервно поправлял перчатки, стараясь не смотреть на открытые глаза корпуса. Доктор Бруно Уайт был сосредоточен и спокоен он уже ассистировал на подобных операциях и знал, чего ожидать. Ещё двое лаборантов проверяли оборудование: нейрохранилище, системы жизнеобеспечения, мониторы. Сойер стоял во главе стола, натягивая перчатки. Его движения были точными, выверенными как у дирижёра перед началом симфонии. Он обвёл взглядом команду. — Начинаем, — произнёс он, и его голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Уайт, готовьте трепанацию. Престон на мониторы. Как только мозг будет извлечён, начинаем подключение к корпусу. У вас есть инструкции. Приступайте. Первый разрез сделал сам Сойер. Скальпель вошёл в кожу головы, и кровь выступила тонкой линией. Один из лаборантов промокнул её стерильной салфеткой. Уайт тем временем закрепил фиксаторы, удерживающие голову Куинна в неподвижном положении. — Давление стабильно, — доложил Престон. — Пульс ровный. Можно продолжать. — Отлично. — Сойер передал скальпель Уайту. — Продолжайте разрез. Я займусь трепанацией. Работа закипела. Уайт расширил разрез, обнажая кость черепа. Сойер взял дрель тонкую, почти бесшумную, и начал аккуратно высверливать отверстия по заранее размеченной линии. Каждое движение было филигранным, отточенным годами практики. Престон следил за мониторами, отслеживая малейшие изменения мозговой активности. — Кость вскрыта, — произнёс Сойер, откладывая инструмент. — Приготовьте нейрохранилище. Лаборант подкатил тележку с аппаратом небольшим, но сложным устройством, напоминающим прозрачный саркофаг. Внутри него поддерживалась идеальная температура и влажность, а от дна отходили десятки тончайших проводов, готовых подключиться к извлечённому мозгу. Сойер склонился над открытым черепом Куина. Его пальцы, облачённые в латекс, двигались с невероятной осторожностью. Он отделял мозг от окружающих тканей, перерезал нервные окончания, освобождал его от костной коробки. Это была самая деликатная часть операции одно неверное движение, и... Но Сойер не ошибался. Он никогда не ошибался. — Извлечение завершено, — произнёс он наконец. Мозг — серый, влажный, пульсирующий остатками жизни был аккуратно помещён в нейрохранилище. Провода подключились к нужным участкам, и на мониторе вспыхнули сигналы активности. — Активность стабильна, — доложил Престон. — Сознание сохранено. — Хорошо. Теперь — подключение к корпусу. Сойер отошёл от стола, где теперь лежало пустое, безжизненное тело мальчика по имени Куинн. Он подошёл ко второму столу — к корпусу Ярнаби, который ждал своего часа. Огромный лев из разноцветной пряжи смотрел в потолок своими чёрными, всегда открытыми глазами, и его глуповатая усмешка казалась почти издевательской. — Подключайте нейрохранилище к корпусу, — приказал Сойер. Лаборанты подкатили нейрохранилище ближе. Провода, отходящие от мозга, были подсоединены к разъёмам, скрытым в пряже корпуса. Сойер лично проверил каждое соединение. От этого зависело всё: если сигнал не пройдёт, если нейронные связи не активируются, объект останется пустой оболочкой. — Запускайте интеграцию. На мониторах замелькали цифры. Мозг Куинна — его сознание, его память, его любовь к рисованию львов, его страх перед взрослыми, его надежда стать кем-то великим, начало сливаться с механическим телом. Процесс был небыстрым. Сойер стоял у стола, скрестив руки на груди, и наблюдал. И вот — первое движение. Лапа Ярнаби дрогнула. Пальцы сжались, потом разжались. Глаза — те самые, чёрные, всегда открытые, вспыхнули тусклым светом. — Объект реагирует, — выдохнул Уайт. — Интеграция завершена. Сойер подошёл ближе. Ярнаби лежал на столе и смотрел прямо перед собой. Его усмешка оставалась прежней широкой, глуповатой, но теперь в ней чувствовалось что-то иное. Что-то живое. — Добро пожаловать, 1166, — тихо произнёс Сойер. — Ты стал тем, кем должен был стать. Уайт, переводите объект в послеоперационную камеру. Престон — зафиксируйте показатели. Всем спасибо. Когда операция закончилась, он стянул перчатки и бросил их в утилизатор. Его руки дрожали — не от страха, не от сожаления, а от того особого напряжения, которое бывает после долгой, кропотливой работы. Он подошёл к смотровому окну и посмотрел на своё творение. Сойер вышел в смотровую комнату. Там стояла Клэр. Она ждала его. Он знал, что она будет здесь — она обещала Куину. — Вы закончили? — спросила она. Её голос был тихим, уставшим. — Да. Она смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не ненависть. Не злость. Что-то другое глубже, сложнее. — Вам хоть кого-то из детей было жалко? — тихо спросила она. Он посмотрел на неё. Вспомнил, как она обнимала Куинна прижимала его к себе, гладила по волосам. Вспомнил, как она плакала в коридоре после того, как он увёл мальчика. — Хотите поговорить про это, чтобы я усомнился в вашей профессиональной хладнокровности? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. Она отвела взгляд. — Нет. Тогда наш разговор закончен. — Так уж и быть, вернусь к своим обязанностям, — сказала она, и в её голосе не было ни сарказма, ни злости. Только усталость. — Да, пожалуйста, идите работайте. Она ушла. Он остался стоять, глядя на закрытую дверь. И где-то глубоко внутри — там, куда он сам боялся заглядывать, — что-то сжалось. Что-то, похожее на сожаление. Но он подавил это чувство, как подавлял его всегда. Эмоции — для слабых. А он не был слабым. Клэр сидела в машине на парковке. Двигатель был заглушен. В салоне пахло кофе и сигаретами. Запах, который стал для неё почти родным за эти недели. Она курила, глядя на серую стену завода перед собой. Руки дрожали. Правая болела тупая, ноющая боль, которая никогда не уходила до конца, но она почти не замечала её. Перед глазами всё ещё стояла картина: операционная, яркий свет лампы, маленькое тело на столе. Куинн. Она завела двигатель и поехала. Не домой. Ей не хотелось сейчас домой. Она выехала за город и гнала, пока не оказалась на пустынном поле. Глубокая ночь. Тишина. Только ветер колышет траву и где-то вдалеке лают собаки. Она вышла из машины и пошла по траве, не разбирая дороги. Потом упала на спину, просто рухнула, раскинув руки, и уставилась в небо. Оно было ясным. Полным звёзд. Бесконечным. Тысячи, миллионы звёзд, равнодушных и прекрасных. И тут она разрыдалась. Она плакала громко, в голос, как не плакала уже много лет с того самого дня, когда её жизнь раскололась на «до» и «после». Она плакала о Куинне. О мальчике, который перешивал игрушки, чтобы сделать их красивее. О мальчике, который верил, что станет львом. Звёзды смотрели на неё равнодушно. И они молчали. Она лежала так долго — час, может, два. Слёзы кончились, оставив после себя опустошённость. Она села, обхватив колени руками, и посмотрела на горизонт. Там, вдали, за чёрной полосой леса, начинался рассвет. Робкий, серый, но неумолимый. Мир продолжал жить, как бы ни было больно. Она вернулась в машину, завела двигатель и поехала в город. Клэр не помнила, как доехала. Она просто оказалась у двери Стеллы растрёпанная, с красными глазами, всё ещё в лабораторном халате поверх джинсов. На часах было начало второго ночи. Стелла открыла не сразу. Она уже спала, и сквозь щель двери Клэр увидела её взлохмаченные волосы и удивлённое лицо. — Клэр? Ты что здесь... И тут она заметила её глаза. Красные. Опухшие. И замолчала. — Проходи, — сказала Стелла тихо, отступая в сторону. Квартира у Стеллы была обычной, не роскошной, но уютной. Мягкий диван с пледом, книги на полках, пара детских рисунков на стене (подарки из приюта, которые она хранила). Где-то тикали часы. В углу стояла герань — почти как у Клэр на веранде. Стелла усадила её на диван и села рядом. Она не спрашивала. Ждала. — Куинн, — сказала Клэр, и её голос был чужим, сломанным. — Сегодня. Его операция. Я видела это. Я стояла там и... Она не договорила. Слова застряли в горле. А потом она заплакала, совсем тихо из последних сил. Стелла обняла её, прижала к себе и не отпускала, пока Клэр плакала, пока её плечи вздрагивали, пока слёзы текли по щекам. — Ты привязалась к нему, — сказала Стелла. — Да, — выдохнула Клэр. — Я не хотела. Я вообще не хотела. Но он... он рисовал... Он перешивал игрушки, чтобы сделать их красивее. Он спрашивал меня про Сойера. Он верил...Верил, что... А я... я ничего не сказала. Я позволила этому случиться. Стелла молча гладила её по голове. — Когда я только узнала, что здесь делают с детьми, — тихо сказала она, — у меня была точно такая же реакция. Я рыдала. Я не могла спать. Я хотела уйти. Но потом... потом я поняла. — Что ты поняла? — спросила Клэр сквозь слёзы. — Они всё ещё живы. Да, это не те дети. Но они живы. Их сознание сохранено. Они помнят. Они чувствуют. Это не смерть — это другая форма жизни. — Ты в это веришь? Стелла помолчала. А потом ответила тихо, но твёрдо: — Я должна в это верить. Иначе я не смогу здесь работать. И ты тоже. Клэр закрыла глаза. Она понимала, что Стелла права, не рационально, а эмоционально. Она должна была поверить, что Куинн не умер. Что он всё ещё где-то там, в огромном механическом льве, которого она видела через стекло камеры. Что она не потеряла его навсегда. — Ладно, — прошептала она. — Ладно. И она сломалась. И согласилась. И позволила этой лжи стать её правдой. Потому что иначе было слишком больно. Они сидели вдвоём на диване Стелла всё ещё обнимала её, пока за окном не начало светать. Где-то тикали часы. В углу цвела герань. А Клэр думала о том, что завтра ей снова идти в лабораторию, снова видеть Сойера, снова делать вид, что всё в порядке. Но сегодня... Сегодня она могла просто плакать. И этого было достаточно.