Лили..Я твой..

Тихая вода точит камень. Он умер не геройской смертью. Никто не держал его за руки, не шептал последних слов. Джеймс Поттер упал на пороге собственной гостиной, заслоняя собой лестницу на второй этаж — туда, где в детской кроватке спал его сын. Зелёная вспышка, короткий вскрик, и тело осело на паркет, так и не выпустив из мёртвых пальцев палочку. Лили услышала это из кухни. Она мыла чашку после вечернего чая — Джеймс любил пить его с мёдом, по три кружки подряд, каждый раз оставляя липкие следы на столешнице. Мягкий стук падающего тела показался ей незначительным — может, уронил книгу, может, споткнулся о коврик. А потом дверь взорвалась вместе с половиной стены, и воздух наполнился запахом озона и древней магии. Тёмный Лорд не стал произносить речей. Он перешагнул через Джеймса даже не взглянув на него — только тонкая бровь приподнялась, когда под подошвой хрустнула разбитая оправа очков. Лили успела выставить щит — не тот хрупкий, бытовой, а тот, что учил ставить Флитвик на пятом курсе, когда они отрабатывали защиту от тёмных искусств. Он продержался ровно три секунды. Этого хватило, чтобы Дамблдор успел. Старый маг ворвался в дом секундой позже, и его появление было похоже на удар хлыста: беззвучный, но оглушающий. Две палочки скрестились в узком коридоре, посыпались искры, просыпалась штукатурка, на стенах расцвели чёрные прожилки следов от заклятий, которых не должно существовать. Лили стояла на коленях у лестницы, прижимая к себе сбитое дыхание, и не могла отвести взгляда от тела мужа — такого обычного теперь, без очков, с открытым ртом, будто он хотел что-то сказать, но забыл слова. Тёмный Лорд отступил. Не потому что проиграл — потому что Дамблдор был здесь, а значит, времени убить второго Поттера уже не оставалось. Схватка длилась чуть больше минуты, и Волдеморт исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь горький запах опалённой магии и короткую фразу, сказанную почти с уважением: «Вы выбрали правильную сторону, профессор. Но это ничего не меняет». Позже авроры найдут на месте его исчезновения странный след — чёрную, похожую на ожог, трещину в пространстве. Дамблдор тогда нахмурится, но ничего не скажет. Только позже, когда соберут Орден, он прошепчет Грюму: «Он создал крестраж. Я чувствую это». Никто не услышит. Но всё это будет потом. А в тот вечер Лили Поттер сидела в детской комнате, прижимая к себе маленького, ещё пахнущего молоком и лавандовым мылом Гарри. Мальчик плакал. Не громко, не истерично — короткими, хватающими за сердце всхлипами, будто даже в шесть месяцев от роду он понимал: в этом доме что-то сломалось навсегда. Лили не могла остановить слёзы. Она целовала его в чёрную, пушистую макушку и шептала обещания, которых не могла сдержать. — Я выращу тебя, — голос её ломался. — Я сделаю так, что ты никогда не узнаешь боли. Никогда. Дамблдор вошёл без стука. Седой, высокий, в сияющей серебром мантии, он выглядел неуместно в этой маленькой, залитой лунным светом комнате, где пахло детской присыпкой и горечью. Он долго смотрел на Лили, потом на Гарри, потом — на окно, за которым уже занимался серый рассвет. — Лили, — тихо сказал он. — Я должен наложить на него защиту. Старые чары, они строятся на жертве. Ваша с Джеймсом кровь, ваш дом, ваша любовь… Я смогу сделать так, что его не найдёт никто из тех, кто желает ему зла. Но для этого… — Я согласна, — перебила Лили. И даже не спросила, какова цена. Так на маленького Гарри Поттера легли древние руны — невидимые, неощутимые, но крепкие, как фундамент старого замка. Они сплелись вокруг него в тугой кокон, покалывая воздух статическим электричеством. Мальчик вздохнул во сне и перестал плакать. Лили наконец выдохнула. Джеймса похоронили через три дня. Дождь шёл стеной, и гром гремел так, будто сама природа прощалась с тем, кто слишком громко смеялся, слишком быстро бегал и слишком сильно любил свой дом. На могиле выбили слова: «Джеймс Флeмонт Поттер. Он умер, защищая свою семью». Лили пришла туда одна — Гарри остался с Минервой, которая неловко держала свёрток и тихонько напевала что-то шотландское. Надгробие было мокрым. Лили не плакала. Она просто стояла и смотрела на землю, под которой теперь лежал её мальчишка, задира и гордость Хогвартса, отец её ребёнка. А потом развернулась и ушла. Без оглядки. --- Прошло девять лет. Коттедж в Годриковой Впадине отстроили заново — тот же фундамент, почти те же стены, но внутри всё стало другим. Лили убрала гриффиндорскую атрибутику, повесила нейтральные портьеры, перекрасила лестницу в тёмный дуб. Гостиная превратилась в гостиную-библиотеку — стеллажи вдоль всех стен, заставленные книгами по истории магии, теории чар и даже несколькими трактатами по тёмным искусствам, которые Лили хранила под замком в нижнем ящике письменного стола. Она говорила себе, что это для научного интереса. Гарри рос тихим ребёнком. Не болезненным — просто спокойным. Другие дети в деревне носились по улицам с криками, пускали петарды и превращали соседских кошек в зеленоватых лягушек. Гарри же сидел в саду, под старым дубом, и читал. Любую книгу, которую мог достать. Даже если в ней был сухой текст о стандартах заварки чая на международных встречах волшебников 1874 года — он читал и её, шевеля губами и иногда хмурясь. Лили часто ловила себя на мысли, что не понимает собственного сына. Он не был замкнутым — он улыбался, когда она щекотала его за ухом. Он смеялся, когда Крюкохват, старый сосед-волшебник, показывал ему фокус с исчезающим носом. Он никогда не грубил, не капризничал, не устраивал истерик. Всё, что нужно было Гарри — это тишина, книга и мать, сидящая рядом. Но в этом спокойствии было что-то неестественное, словно десятилетний мальчик уже знал то, что другим приходится постигать годами: шум не делает жизнь ярче, а крик не решает проблем. К десяти годам Гарри стал красивым. Настолько, что это начало тревожить Лили. Она не сразу заметила — постепенно, день за днём. Его черты вытянулись, потеряв младенческую округлость. Кожа осталась бледной, почти белой, но не болезненно-восковой, а с лёгким, живым тёплым подтоном, который появлялся, когда он подолгу сидел на солнце с книгой. Волосы — густые, чёрные, непослушные — завивались в крупные кудри, обрамляя лицо мягкой романтичной хаотичностью. Они падали на лоб, на щёки, и Гарри постоянно откидывал их, но через минуту они возвращались обратно. Особенно красивым его делали глаза — миндалевидные, с тяжёлыми, чуть приспущенными веками, из-за чего он всегда казался задумчивым или слегка усталым. Цвет их менялся в зависимости от освещения: при свечах — тёмно-карий, почти чёрный; на солнце — серо-зелёный с холодным стальным отливом. Но всегда — глубокий, пронизывающий взгляд, который Лили иногда ловила на себе и вздрагивала: слишком пристально, слишком — знающе — для ребёнка. Два года назад соседка миссис Додж, круглая веснушчатая женщина с громким голосом, сказала, зайдя на чай: «Лили, твой мальчик — вылитый твой Джеймс, только бледный. И эти глаза… не Поттеровские. Чьи же?» Лили тогда промолчала, но внутри всё сжалось. Гарри не был похож на Джеймса. Совсем. Джеймс в детстве — вихлястый, с взлохмаченными волосами, вечно с разбитыми коленками и дерзкой улыбкой. Гарри — статуэтка, вырезанная из слоновой кости, собранная, элегантная, с изящными пальцами, которые перелистывали страницы книг с почти музыкальной плавностью. Аристократичная бледность, мягкие скулы, пухлые губы нежно-персикового оттенка — Лили знала, где она такое видела. На старых магловских портретах Блэков, которые сохранились в библиотеке. На фотографиях Малфоев в «Ежедневном пророке». Но она гнала эти мысли прочь. Пожалуй, самой странной в Гарри была его манера одеваться. С семи лет он отказывался от всего яркого. «Не хочу жёлтое, мама. Не хочу зелёное. Чёрное подходит мне больше». Лили сначала сопротивлялась — дети должны носить цвета, а не траур. Но Гарри просто молча вынимал из шкафа чёрную водолазку, чёрные брюки и надевал их. И выглядел в этом так органично, будто родился в тотально чёрном луке. Водолазка с высоким воротником облегала его тонкую фигуру, и на ткани появлялись изящные складки, стоило ему отвести плечи. Поверх он иногда надевал чёрный же жилет или длинный кардиган. Круглые очки с тонкой золотой оправой — подарок Лили на восьмилетие — завершали образ, придавая ему одновременно интеллектуальный шарм и чуть надменную отстранённость. Когда Гарри выходил так в сад, миссис Додж крестилась и шептала: «Вылитый маленький Тёмный Лорд». Гарри не обижался. Он просто не обращал внимания. — Мам, — спросил он однажды, когда Лили застала его за книгой «Тайные ритуалы древней магии» из того самого ящика. — А почему некоторые заклинания называют «непростительными»? Они же просто инструменты. Ножом можно хлеб резать, а можно — человека. Это нож плохой? Лили тогда долго подбирала слова. Села рядом, взяла его за руку — тонкую, прохладную, с идеально чистыми ногтями. — Потому что для применения этих заклинаний нужно желание причинить боль, Гарри. Искреннее, глубокое желание. Не защита, не необходимость, а именно — наслаждение чужой мукой. Именно это делает их непростительными. Гарри задумался. Потом медленно кивнул. — Понял. Спасибо, что объяснили. И закрыл книгу. Но Лили видела, как на следующий день он открыл её снова — на той же странице. --- Одарённым Гарри не был. И это, пожалуй, было главным разочарованием для тех немногих, кто знал о существовании «мальчика, который не выжил, а просто остался жив». Лили пробовала обучать его сама — базовые заклинания, теория трансфигурации, история магии. Гарри слушал внимательно, кивал, делал пометки в тетради. Но когда дело доходило до практики, всё шло не так. Левитация? Палочка дрожала в его руке слишком сильно. «Вингардиум левиоса» — пёрышко дёргалось, поднималось на дюйм и падало. На пятый раз Гарри не стал повторять. Он ушёл в комнату, вернулся через час с листом бумаги, на котором были нарисованы схемы циркуляции магии и написаны три страницы теории — почему заклинание работает так, а не иначе. Лили читала и чувствовала гордость пополам с тревогой. Теорию он схватывал мгновенно. Практика — нет. На десятый раз пёрышко поднялось на фут. На двадцатый — зависло на уровне груди. На пятидесятый Гарри уже мог держать его в воздухе полминуты, но без изящества, с постоянным напряжением, будто удерживал тяжёлую штангу. «У тебя получается, сынок», — говорила Лили. Гарри вытирал пот со лба (странное дело, простейшая левитация выматывала его так, будто он бежал кросс) и отвечал: «Пока нет, мама. Но я добьюсь». Это была дисциплина. Чистая, холодная, непоколебимая дисциплина. Гарри не пахал сутками как трудяга, сжигая себя и выгорая за год. Он не полагался на гениальность, которая блеснёт однажды и погаснет, оставив лишь привычку к лёгким победам. Он просто брал заклинание и повторял его десять раз. Потом двадцать. Потом — если не выходило — разбирал его на атомы, читал всё, что мог найти, рисовал схемы, советовался с матерью, с Крюкохватом, даже с миссис Додж (хотя та в магии не смыслила, но любила поговорить). И на сотый, на сто пятьдесятый раз — получалось. Неидеально, с пятном на ковре или с шипением вместо хлопка. Но получалось. — Гарри, — спросила Лили однажды вечером, когда он сидел в кресле, перечитывая «Теорию трансфигурации для начинающих» уже в третий раз. — Тебе не обидно, что у других выходит лучше? Ты же видишь, как Крюкохват рассказывал про своего внука — тот в пять лет превращал спички в иголки. Гарри поднял на неё свои сложного цвета глаза. Улыбнулся — той мягкой, чуть задумчивой улыбкой, которая делала его похожим на Лили, а не на Джеймса. — Талант умирает в славе, мама. Труд умирает от усталости. А дисциплина вечна. Мне не нужно быть самым сильным сейчас. Я хочу быть тем, кто не сломается через десять лет. Лили тогда не нашлась, что ответить. Она обняла сына, уткнулась носом в его чёрные кудри, пахнущие деревом и старыми страницами, и подумала: «Боже, кому ты молился в своей колыбели, чтобы стать таким? Или это те руны, древние, жертвенные?» --- К десяти годам Гарри знал примерно столько же, сколько среднестатистический второкурсник Хогвартса — в теории. На практике он мог зажечь свечу без спичек (с третьей попытки, и свеча чадила), подмести пол (метла слушалась его лишь наполовину, оставляя полосы грязи), и превратить маленький камешек в пуговицу (пуговица выходила с кривыми краями и неправильными дырочками). Тёмная магия интересовала его больше всего — не из-за желания причинять боль, а из-за её сложности, изощрённости, из-за того, что в книгах о ней говорили шёпотом, а значит, там было что-то важное. Но Лили строго ограничила: «Только теория, без практики». Гарри не спорил. Он читал, запоминал, рисовал в уме схемы, а однажды в семь лет нарисовал на полу спальни мелом круг из рун и просидел в нём час, пытаясь «почувствовать эманации». Ничего не почувствовал, но спальню отмывала потом целый день. Он был тихим, спокойным, даже немного скучным для своего возраста. Никаких приключений, никаких запретных зелий в подвале, никаких сбежавших из загона сов. Только дом, сад, книги, мама. Иногда — прогулки по Годриковой Впадине, где Гарри с отсутствующим видом слушал сплетни соседей и вежливо кивал. Иногда — визиты Крюкохвата, старого волшебника с кривым носом, который приносил пряники и рассказывал истории о Лорде Нотте или о первой войне. Гарри слушал внимательно, задавал вопросы — всегда точные, по делу, без лишних эмоций. Крюкохват потом говорил Лили: «Твой парень — не ребёнок, он маленький старик. И мне одновременно страшно и приятно с ним разговаривать». Спал Гарри в своей комнате, на чердаке, куда вела узкая винтовая лестница. Там было много света — огромное круглое окно выходило на сад, и по ночам мальчик часто сидел на подоконнике, смотрел на луну и думал о чём-то своём. О чём — не говорил. Лили как-то спросила: «Ты скучаешь по отцу?» Гарри пожал плечами: «Я его не знал, мама. Скучать можно по тому, что помнишь. Но я читал о нём в старых газетах. Он был хорошим человеком. И очень смелым». Голос его был ровным, без тени надрыва. Лили тогда вышла из комнаты и долго плакала на кухне, прижимая к лицу полотенце — не от боли, а от странного, неуместного облегчения. Сын не страдал. Он был цельным. Может быть — слишком цельным для своих лет. Однажды в конце лета, когда Гарри помогал Лили собирать яблоки в саду, он вдруг замер, прикрыл глаза и сказал: — Мама, я чувствую магию. Много магии. Она идёт оттуда, — он показал на север, в сторону холмов. — Там что-то большое. Дом? Замок? Лили выронила корзину. — Откуда ты… Гарри, ты не можешь этого чувствовать. Никто не может чувствовать магию на таком расстоянии. Это… — Могу, — спокойно ответил мальчик, открывая глаза. — Я не знаю как, но могу. И ещё — скоро что-то произойдёт. Я должен туда попасть. Лили тогда испугалась по-настоящему. Она обняла сына, крепко-крепко, и прошептала: — Мы никуда не пойдём. Ты останешься здесь, со мной. Я тебя не отпущу. Гарри молчал. Но взгляд его, тяжёлый, изучающий, пронизывающий, говорил обратное. Он не будет просить. Он не будет спорить. Он просто сделает так, как решил. Потому что Гарри Поттер не был гением. Не был трудягой. Он был дисциплиной, воплощённой в десятилетнем мальчике с чёрными кудрями и золотыми очками. А дисциплина, как известно, не знает слова «нельзя». Она знает только «как» и «когда». До Хогвартса оставался год. Но Лили уже чувствовала — что-то надвигается. И оно будет не тёмным. Оно будет гораздо страшнее. Оно будет — неизбежным.Лёд и пламя одной ненависти. Гарри Поттер не носил шрамов на лбу. У него не было ни одной отметины, которая напоминала бы о той ночи — ни рваной раны, ни бледного рубца в виде молнии. Только гладкая, бледная кожа да золотые очки, сползающие к кончику носа, когда он слишком долго читал при свечах. Иногда Гарри думал: а может, шрам был бы лучше? Хотя бы что-то, что делало бы его особенным. Но нет. Он был просто Гарри Поттером — мальчиком, чей отец погиб, чья мать работала в Министерстве, чьи успехи в магии были средними, а в глазах — слишком тяжелыми для десяти лет. Именно эта тяжесть и была его настоящей тайной. Никто не знал, что творилось у Гарри внутри. Ни соседка миссис Додж, которая считала его «милым задумчивым ребёнком». Ни Крюкохват, который называл его «маленьким философом». Даже Лили, его мать, которая обожала его каждой клеточкой своего существа, не подозревала, что сердце её сына постепенно превращается в кусок льда. А всё потому, что Гарри ненавидел себя. Это не было громкой, бурлящей ненавистью, которая рвётся наружу криками и битьём посуды. Нет. Его ненависть была тихой, холодной, почти ледяной. Она просыпалась вместе с ним по утрам и засыпала последней, когда луна уже клонилась к горизонту. «Ты ничтожество», — шептал внутренний голос, когда Гарри в десятый раз пытался зажечь свечу, а она только чадила. «Ты никчёмный», — вторил он, когда Гарри на переменах в магловской школе (Лили настояла на начальном образовании) сидел в стороне от других детей. «Ты не заслуживаешь даже того, что имеешь». Гарри не знал, откуда взялась эта ненависть. Может быть, из той ночи, когда умер отец — хотя он её не помнил. Может быть, из чьих-то случайных слов, сказанных в его присутствии. А может быть, просто потому, что он был слишком, слишком чувствительный для этого грубого мира. Но факт оставался фактом: каждое утро Гарри смотрел в зеркало и видел там того, кого презирал. Он улыбался. Улыбался всегда, когда кто-то смотрел. Маме — мягко и тепло, так, что у Лили сердце таяло. Соседям — вежливо и чуть отстранённо. Учителям в школе — почтительно. Но в глубине этих улыбок жила боль. Такая глубокая, что, если бы кто-то заглянул Гарри в глаза в тот самый момент, когда он думал, что его никто не видит, — тот бы ужаснулся. Потому что в этих глазах, цвета меняющегося от серого до тёмно-карего, плескалась тоска размером с океан. — Гарри, ты в порядке? — спросила однажды Лили, застав сына на кухне. Он сидел за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку на стене. Гарри моргнул, и на его лице мгновенно расцвела знакомая мягкая улыбка. — В полном, мама. Просто задумался о книге, которую читал вчера. — О какой? — Лили села напротив, положив подбородок на сложенные руки. Ей всегда нравилось говорить с Гарри о книгах — он так интересно пересказывал, так подробно, с такими интонациями, будто сам участвовал в событиях. — «Магические сообщества Северной Европы в X веке». Там был отрывок про зимние ритуалы древних магов. Они верили, что холод очищает душу. Представляешь, мама? Они стояли по пояс в ледяной воде и читали молитвы. Лили передёрнула плечами. — Звучит ужасно. — Мне кажется, в этом что-то есть, — тихо сказал Гарри, и его взгляд снова ушёл в сторону. — Холод... он успокаивает. Он не врёт. Тепло может быть обманчивым, а холод всегда честный. Он забирает лишнее. Лили тогда не поняла, что сын говорит не о древних магах. Он говорит о себе. --- В школе Гарри был изгоем. Не тем громким, над которым смеются за спиной и толкают в коридорах. Нет. С ним просто... не общались. Никто. Как будто вокруг него существовала невидимая стена, которую никто не хотел переступать. На переменах Гарри сидел у окна и читал. В столовой — ел в одиночестве, аккуратно, молча, не привлекая внимания. На физкультуре (которую он, к слову, любил за физическую нагрузку, но ненавидел за командные игры) его выбирали в последнюю очередь, и то когда не хватало игроков. Он пытался. Честно пытался. — Привет, — сказал он однажды мальчику по имени Дэниел, сидевшему с ним за одной партой на природоведении. — Ты смотрел вчера новый выпуск «Волшебных новостей»? Там была заметка о гнезде феникса в Шотландии. Дэниел посмотрел на него как на инопланетянина. — Ты про ту ерунду, которую мой отец смотрит? Нет. Я играл в квиддич с ребятами из соседнего двора. — Квиддич? — глаза Гарри на секунду загорелись. — Я... я никогда не играл. Но читал правила. Мне кажется, я бы хотел попробовать. Дэниел хмыкнул. — Ты? Да ты даже на метле не удержишься. Ты же тощий, как жердь. И потом... — он замялся, потом всё же сказал, понизив голос: — Ты странный, Поттер. С тобой никто не хочет водиться. Извини. И он отвернулся. Гарри улыбнулся. Та же самая улыбка — мягкая, понимающая, почти извиняющаяся. Но внутри у него что-то оборвалось. Нет, не оборвалось — замёрзло. Ещё один кусочек сердца покрылся тонкой коркой льда. «Он прав, — подумал Гарри, перелистывая страницу учебника. — Ты странный. Ты ничтожество. Зачем ты вообще пытаешься?» Но он пытался. Снова и снова. Подходил к другим детям, задавал вопросы, предлагал поиграть, делился бутербродами. Иногда ему удавалось — кто-то соглашался поговорить, кто-то даже смеялся над его шутками (Гарри умел шутить, сухо, с лёгкой иронией). Но это длилось недолго. Максимум — несколько дней. А потом всё возвращалось на круги своя: Гарри один, Гарри у окна, Гарри читает и ни на кого не смотрит. Эта ненависть к себе стала его двигателем. Не желание власти, не амбиции, не любовь к магии — нет. Просто чувство собственной ничтожности. «Ты слабый? Докажи, что не слабый. Ты тупой? Прочитай ещё десять книг. Ты никому не нужен? Стань лучшим, чтобы они пожалели». Гарри заставлял себя заниматься магией снова и снова, даже когда у него ничего не получалось. Он вставал в шесть утра, чтобы перед школой отжаться от пола пятьдесят раз, сделать три подхода приседаний и покачать пресс до жжения в мышцах. Он бегал по вечерам вокруг сада, даже когда шёл дождь. Он подтягивался на турнике, который Лили поставила во дворе (подарок на день рождения, когда Гарри попросил «что-нибудь для укрепления тела»). — Гарри, зачем тебе это? — спросила Лили однажды, застав его за отжиманиями. Пол был холодный, мальчик в одних шортах и футболке, его худые, но уже очерченные мышцы напрягались под бледной кожей. — Ты же не спортсмен. — Мама, это для того, чтобы с мышцами всё было в порядке, — ответил Гарри, не прекращая упражнения. — Простые вещи. Отжимания, пресс, брусья. Гантели — понемногу, пять килограммов, не больше. Я не хочу быть перекачанным, это невозможно в моём возрасте и биологически неоправданно. Но я хочу быть... крепким. Жилистым. Чтобы в случае чего — защитить. — Защитить кого? — Лили присела рядом на корточки, подперев щёку рукой. Ей нравилось смотреть на сына — даже вспотевшего, с растрёпанными кудрями, он выглядел красиво. Какой-то древней, почти суровой красотой, которая не вязалась с его десятью годами. — Тебя, — просто ответил Гарри, переходя на приседания. — Или кого-то ещё. Не знаю. Но если я буду слабым, я не смогу даже себя защитить, не то что других. Лили пискнула от умиления — не сдержалась. Подскочила, обхватила Гарри за плечи (он как раз закончил подход) и прижала к себе, как котёнка. Крепко, до хруста в костях, уткнувшись носом в его макушку. — Ты мой самый лучший мальчик, — прошептала она. — Самый лучший. Никогда не забывай этого. Гарри замер на секунду. Потом медленно поднял руки и обнял её в ответ. Губы его коснулись её щеки — лёгкое, почти воздушное прикосновение, которое Лили всегда воспринимала как величайшую ценность. — Я люблю тебя, мама, — сказал он тихо. — И я тебя, — ответила она, не разжимая объятий. Они стояли так долго. Очень долго. Лили не хотела отпускать — ей казалось, что если она разомкнёт руки, то потеряет его, растворится в этом большом страшном мире, где нет места такой чистой любви. Гарри не сопротивлялся. Он просто стоял, чувствуя тепло материнского тела, и позволял себе — всего на несколько минут — забыть о той ненависти, что грызла его изнутри. Но она никуда не уходила. Она всегда была там, в глубине, как вечная мерзлота под тонким слоем плодородной почвы. --- Гарри часто помогал Лили на работе. Она была сотрудницей Министерства магии, в отделе магического правопорядка — заурядная, невысокая должность, но требовавшая много времени и усилий. Иногда она брала бумаги домой, и Гарри сидел рядом, перебирал документы, раскладывал их по стопкам, проверял даты. Делал это молча, аккуратно, без единой ошибки. — Сынок, ты моя золотая палочка, — говорила Лили, глядя, как Гарри вносит данные в отчёт. — Такой внимательный. Всегда был. — Мам, можно я... — Гарри запнулся, потом всё же решился: — Можно я сделаю тебе чай? — Конечно, милый. Гарри шёл на кухню, ставил чайник, доставал любимую кружку Лили — синюю, с нарисованным дельфином. Заваривал так, как она любила: чуть покрепче, с двумя ложками мёда. Подавал, улыбаясь. И каждый раз Лили думала: «Боже, какой же он у меня замечательный. Как я могла заслужить такое счастье?» Она не знала, что Гарри, пока чайник закипал, стоял у окна и смотрел на пустой двор, а в его голове крутилась одна и та же фраза: «Ты не заслуживаешь этой любви. Ты ничтожество. Она не должна тебя так любить». И всё же он возвращался к ней, садился рядом, брал её руку в свою — худую, но сильную, с мозолями от турника — и просто молчал. Иногда Лили засыпала у него на плече, и Гарри не двигался часами, чтобы не разбудить. Он смотрел на её спокойное лицо, на золотистые ресницы, на едва заметные морщинки у глаз, и ненависть внутри него стихала. Не исчезала — просто замирала, как зверь, прислушивающийся к шагам охотника. «Ради неё, — думал Гарри. — Ради неё я буду терпеть. Ради неё я буду жить с этой ненавистью. Ради неё — даже если сам себя ненавижу ещё больше за то, что не могу избавиться от неё». --- Зимой Гарри преображался. Нет, не внешне — он оставался всё тем же бледным, черноволосым мальчиком в чёрной водолазке и золотых очках. Но внутри что-то происходило. Лёд, что покрывал его сердце, переставал быть врагом. Он становился другом. Гарри обожал зиму. Не праздники, не Рождество с его суетой и подарками, а саму зиму: холод, снег, долгие тёмные ночи и луну, которая висела в небе как огромный холодный глаз. Он мог часами сидеть на подоконнике, открыв окно — настежь, чтобы в комнату врывался морозный воздух, — и смотреть на эту луну. Снежинки падали ему на волосы, на ресницы, на плечи, таяли на бледных щеках. Он сидел неподвижно, только кудри слегка колыхались от ветра, и выглядел... красиво. Нечеловечески красиво. Как маленький снежный эльф из старых сказок, которых Лили читала ему на ночь. — Гарри, ты замёрзнешь! — кричала Лили из коридора. — Закрой окно! — Не замёрзну, мама, — спокойно отвечал он. — Я никогда не болею. И это было правдой. Гарри не помнил, чтобы у него была ангина или даже обычный насморк. Он мог простоять час под ледяным дождём и не чихнуть. Мог выбежать на мороз в одной футболке и вернуться розовощёким, но здоровым. Лили сначала волновалась, потом привыкла. Она даже шутила: «Ты у меня магически закалённый». Гарри не отвечал на шутки. Он просто улыбался своей мягкой, загадочной улыбкой и возвращался к окну. Однажды в декабре, когда выпал первый снег, Лили нашла его в саду. Гарри сидел прямо на сугробе, в пижаме — чёрной, флисовой, с длинным рукавом, — и смотрел на луну. Снег уже покрыл его с головы до ног: на кудрях лежала белая шапка, на ресницах — крошечные кристаллики льда. Он был похож на статую — прекрасную и немного жуткую. — Гарри Джеймс Поттер, — строго сказала Лили, подходя ближе. — Ты что, спишь на снегу? — Нет, мама, — он повернул голову, и снег посыпался с его волос. — Я смотрю на луну. Видишь, какая она сегодня? Яркая-яркая. Почти полная. Лили присела рядом (сугроб промочил её домашние штаны, но она не обратила внимания) и тоже посмотрела вверх. Луна действительно была красивой — холодной, серебряной, с чёткими краями. — Ты и правда её любишь, — сказала она не то вопросительно, не то утвердительно. — Она не врёт, — повторил Гарри свою любимую фразу. — Она просто есть. И не требует от меня ничего. Я могу смотреть на неё часами, и она никогда не скажет: «Ты плохой», или «Ты ничтожество», или «Ты никому не нужен». Она просто... светит. И мне этого достаточно. Лили почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Не боль — тревога. Она обхватила Гарри за плечи, притянула к себе. Он был ледяным — водолазка промокла насквозь, волосы кололись холодом. — Пойдём в дом, — мягко сказала она. — Я сделаю тебе горячее какао с маршмеллоу. — Можно я ещё пять минут посижу? — Одну. — Две. — Полторы, — Лили улыбнулась. Гарри вздохнул, но послушно поднялся. Снег посыпался с него целыми хлопьями — он весь был белым, только лицо выделялось бледным пятном и очки блестели в лунном свете. Лили взяла его за руку, и они пошли к дому, оставляя на снегу две пары следов — большие и маленькие. «Он такой хрупкий, — подумала Лили, сжимая его пальцы. — Но такой сильный. Откуда в нём эта сила? И куда уходит его боль?» Она знала, что боль есть. Мать всегда чувствует. Но Гарри никогда не жаловался. Никогда не плакал при ней (хотя Лили подозревала, что иногда он плачет по ночам — в подушку, беззвучно, чтобы она не услышала). Он просто улыбался, помогал, обнимал, целовал в щеку — и шёл дальше. А ненависть внутри него росла, превращая сердце в лёд, который не могло растопить даже самое горячее материнское тепло. --- Ещё одной странностью Гарри была его магия — холодная, буквально. Когда он впервые произнёс «Люмос» (на тридцать седьмой попытке, после двух недель ежедневных тренировок), на кончике его палочки вспыхнул не тёплый золотистый огонёк, как у Лили, а холодный, лунно-белый шар. И от него повеяло ветром — ледяным, почти обжигающим, как вьюга в открытом поле. — Гарри... — Лили тогда отшатнулась, прижимая ладони к лицу. — У тебя... почему так? — Не знаю, мама, — он пожал плечами, разглядывая свой Люмос. — Мне кажется, это красиво. Холодный свет. Чистый. Другие заклинания тоже получались «северными». Агуаменти — вода ледяная, с мелкими кристаллами льда, которые хрустели на пальцах. Инсендио — редкое, страшное заклинание для ребёнка, но Гарри освоил его («мама, это на случай, если мне придётся развести костёр в лесу»). Пламя его Инсендио было не оранжевым, а бледно-голубым, почти прозрачным, и оно не грело — оно замораживало. Лили случайно коснулась такого огня рукой (Гарри не дожёг полено, она хотела поправить) и отдёрнула пальцы с криком — не от боли, от холода. Кожа побелела, как при обморожении. — Мама, прости! — Гарри побледнел сильнее обычного, бросился к ней. — Прости, пожалуйста, я не хотел... — Всё в порядке, милый, — Лили заставила себя улыбнуться, пряча побелевшие пальцы в карман. — Я просто не ожидала. У тебя... необычная магия. Это не плохо. Это... особенность. Гарри не поверил. Он отвел взгляд и сказал тихо, почти неслышно: — Всё, что я делаю, неправильное. Даже магия. — Не говори так! — Лили схватила его за плечи, заставила посмотреть на себя. — Ты — совершенство, Гарри. Ты слышишь? Совершенство. То, что ты не такой, как другие, — это не ошибка. Это дар. Он хотел возразить. Лили видела это по его глазам — там, в глубине, опять зашевелилась ненависть, готовая выплеснуться новыми словами: «Ты не понимаешь, мама. Ты просто не хочешь видеть, какой я урод». Но он промолчал. Только прижался щекой к её груди, и она почувствовала, как дрожат его ресницы — то ли от холода, то ли от сдерживаемых слёз. — Я люблю тебя, мама, — прошептал он. — И я тебя, — она погладила его по мокрым кудрям. — Сильнее всего на свете. --- Физическая сила Гарри была ещё одним парадоксом. Худенький, жилистый, с тонкими запястьями и бледной кожей, он мог поднять Лили на руки — легко, будто она была пушинкой, а не взрослой женщиной с весом в сорок три килограмма. Не все подростки справлялись с таким, а Гарри было всего десять. — Ой! — вскрикивала Лили, когда он подхватывал её на руки на кухне, чтобы переставить с одного стула на другой (просто так, ради шутки). — Гарри! Осторожнее! — Всё под контролем, мама, — он улыбался, и в этой улыбке на секунду проскальзывало что-то озорное, почти детское. — Вы весите как котёнок. Я могу подержать вас сколько угодно. И держал. По минуте, по две, пока Лили не начинала смеяться и проситься обратно на пол. Ей нравилось это — чувствовать себя хрупкой и защищённой в руках собственного сына. Ей казалось, что это неправильно (она же мать, а не дочь), но сердце радовалось. Гордилось. — Мой сильный мальчик, — шептала она, когда Гарри опускал её на пол и поправлял свою водолазку. — Мой самый-самый. Гарри ничего не отвечал. Только отворачивался, делая вид, что ему нужно поправить очки. Потому что в этот момент ненависть внутри него становилась особенно громкой: «Она гордится тобой за то, что ты сильный. Но ты слабый. Слабый внутри. И никогда не станешь достаточно сильным, чтобы быть достойным её любви». Он не верил себе. Но он не мог не верить. Такова природа ненависти — она всегда звучит убедительнее, чем любовь. --- Однажды вечером, когда за окном выла вьюга и ставни стучали под напором ветра, Гарри сидел за столом и читал письмо. Не магловское — волшебное. От Лили, которая задержалась на работе и прислала сову, чтобы сказать, что придёт поздно. «Сынок, прости, что задерживаюсь. Не ужинай без меня, я принесу что-нибудь из „Трёх мётел“. Люблю тебя бесконечно. Мама». Гарри перечитал письмо три раза. Потом сложил аккуратно, убрал в конверт и спрятал в ящик стола — в туда же, где лежали все мамины записки, начиная с самых первых, когда он только научился читать. Там была целая коллекция: «Не забудь почистить зубы», «Купила тебе новую книгу, она на полке», «Ты мой лучший подарок судьбы». — Люблю тебя бесконечно, — повторил Гарри шёпотом, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь заиндевевшее окно. — А я... я даже не знаю, могу ли я любить кого-то, кроме тебя. Потому что я ненавижу себя слишком сильно, чтобы делить эту любовь на кого-то ещё. Снег падал за окном. Луна светила холодно и честно. А где-то в недрах маленького каменного дома в Годриковой Впадине десятилетний мальчик с льдом в сердце делал домашнее задание по истории магии и ждал маму, чтобы поцеловать её в щёку и сказать «Спокойной ночи». Ненависть не ушла. Но она замерла, как зверь в берлоге, потому что даже у самого холодного сердца есть свой слабый, почти невидимый огонёк. И этот огонёк назывался Лили Поттер.Серый лёд и семейные игры Ледяная магия Гарри Поттера была красивой. Эту красоту невозможно было отрицать, даже если бы очень хотелось. Когда десятилетний мальчик поднимал палочку и произносил заклинание, воздух вокруг него начинал искриться — не золотом, как у обычных волшебников, а серебряно-голубым свечением, похожим на северное сияние, запертое в стенах маленькой гостиной. Иней выступал на его ресницах, на вьющихся чёрных кудрях, на вороте чёрной водолазки. Казалось, сама зима спустилась с небес и обняла мальчика за плечи. Гарри не мёрз. Он улыбался — той своей тихой, чуть отстранённой улыбкой, — и иней осыпался с его губ, как сахарная пудра с пирожного. Но лёд, который он создавал, был странным. Не чистым, как горный хрусталь. Не чёрным, как ночное небо. Он был серым — глубоким, затянутым дымкой, будто кусочек застывшего тумана. Если смотреть сквозь него, мир казался призрачным, ненастоящим. Как будто этот лёд ещё не решил, к чему ему примкнуть — к свету или к тьме, к добру или ко злу. Он застыл в нерешительности, и это делало его одновременно пугающим и притягательным. Лили часто разглядывала ледяные узоры, которые Гарри оставлял на подоконниках («случайно», говорил он, но она знала, что он делает это нарочно — просто потому что ему нравится смотреть, как красиво тает), и думала: «Он сам такой. Серый. Ни туда, ни сюда. И, может быть, это лучше, чем быть белым или чёрным». Сердце Гарри стучало медленно. Очень медленно. Лили случайно приложила ухо к его груди однажды, когда они сидели на диване и смотрели магловское кино (Гарри любил старые фильмы про зиму, где снег падал на деревянные домики). Она ждала обычного детского ритма — частого, звонкого, как колокольчик. Но услышала тяжелые, размеренные удары, как у человека, который спит или медитирует. Бум... пауза... бум... пауза. Слишком спокойно. Слишком равнодушно. — Гарри, ты не устал? — спросила она, поднимая голову. — Нет, мама. А что? — Твоё сердце... оно бьётся медленно. Мальчик пожал плечами. — Наверное, я спокойный. Она не стала спорить. Но запомнила. Зато адреналин у Гарри работал иначе. Когда он злился (на себя, в основном), пугался (редко) или испытывал сильные эмоции (стыд, например), его пульс взлетал до небес. Сердце, только что стучавшее как у спящего удава, начинало колотиться как у испуганного кролика. В такие моменты Гарри мог делать невероятные вещи — бежать быстрее обычного, прыгать выше, поднимать тяжести, которые были ему не по силам в спокойном состоянии. Это была опасная особенность. Лили знала: если Гарри когда-нибудь по-настоящему испугается или разозлится, его адреналин может сыграть с ним злую шутку. Он может не рассчитать силы. Может сделать то, о чём потом пожалеет. Она надеялась, что этого не случится. Но надежда — плохая защита. --- Заклинание, которое Гарри придумал сам, родилось случайно. Нет, не случайно — в результате сотен часов размышлений, десятков набросков в тетради и бесконечных экспериментов с инеем, который он научился собирать на ладони. Гарри хотел создать что-то полезное. Что-то, что не требовало много сил (потому что с силой у него было туго, если не считать адреналиновых всплесков). Что-то скрытное, красивое и неожиданное. Идея пришла, когда он наблюдал за пауком на чердаке. Маленький, почти прозрачный, он плел паутину в углу окна, и Гарри смотрел на него часами, затаив дыхание. «Паук — идеальный шпион, — подумал он тогда. — Маленький, тихий, незаметный. Он может залезть куда угодно, и никто не обратит внимания. Если бы я мог создать такого паука из своего льда...» Он назвал заклинание «Araneus Glacialis» — Ледяной Паук. Техника создания была сложной, но Гарри освоил её за три недели. Он представлял форму паука до мельчайших деталей: восемь длинных, изящных лапок, покрытых крошечными ворсинками (для бесшумного передвижения); тело — округлое, с серебристым отливом; глаза — четыре пары, каждая размером с булавочную головку, но способная видеть в темноте и различать тепловые сигнатуры. И главное — лёд, из которого он состоял, был не простым, а «серым», как и вся магия Гарри. Это делало паука полупрозрачным: его можно было разглядеть только под определённым углом или если знать, куда смотреть. В противном случае он сливался с тенями, со стенами, с поверхностью мебели, становясь практически невидимым. На тридцать пятый день Гарри впервые смог удержать паука дольше минуты. Тот сидел на его ладони, шевеля лапками, и холодок от него был приятным — не обжигающим, как от Инсендио, а ласковым, как морозное утро в лесу. Гарри улыбнулся и погладил паука указательным пальцем. И тут случилось странное: паук замер, потом осторожно поднял одну лапку и... потёрся о палец. Как котёнок. — Ты что, любишь, когда тебя гладят? — прошептал Гарри, поражённый. Паук, конечно, не ответил. Но когда Гарри погладил его второй раз, тот издал тихий-тихий звук — не скрип, не шорох, а что-то вроде... мурлыканья. Ледяное мурлыканье. Гарри рассмеялся — впервые за долгое время искренне, по-детски, запрокинув голову. — Ладно, — сказал он, — ты будешь моим маленьким помощником. Он выяснил, что заклинание тратит невероятно мало сил. Меньше, чем Люмос. Настолько мало, что Гарри мог поддерживать паука часами, даже читая книгу или делая уроки. Паук не требовал постоянной концентрации — Гарри создавал его, давал мысленную команду («наблюдай», «ползи», «спрячься», «вернись») и паук выполнял, как механизм, работающий на ледяном пару. Если Гарри забывал о нём, паук просто замирал в укромном месте и ждал новых указаний, не тая, не исчезая. Это было идеальное заклинание для шпионажа и наблюдения. И Гарри, сам того не до конца осознавая, решил его протестировать. — Просто проверим, как он работает в реальных условиях, — сказал он себе, сидя в своей комнате поздним вечером. Лили была внизу, на кухне — мыла посуду после ужина. Гарри нарисовал палочкой в воздухе круг, прошептал «Araneus Glacialis», и серый полупрозрачный паук размером с мужскую ладонь материализовался на его плече. — Ползи на кухню, — мысленно приказал Гарри. — Спрячься на потолке. Наблюдай. Ничего не делай, просто... смотри. Паук спустился по его руке, перебрался на перила лестницы и бесшумно, грациозно заскользил вниз. Гарри остался в комнате, закрыл глаза и... увидел. Не так отчетливо, как если бы смотрел собственными глазами, — картинка была размытой, в сероватых тонах, с неестественными тенями. Но он мог различать предметы: кухонный стол, раковину, окно, за которым темнел сад. И маму. Лили стояла спиной к нему, вытирала тарелку полотенцем. На ней была только юбка и... и... Гарри резко открыл глаза. Сердце его, обычно медленное, пропустило удар, а потом забилось как бешеное. Адреналин хлынул в кровь, пальцы задрожали. Мама была в одном нижнем белье. Без футболки. Он видел её спину, плечи, лопатки... и край кружевного бюстгальтера. «Выключи! — заорал внутренний голос. — Выключи сейчас же! Ты не должен этого видеть! Ты не имеешь права!» Но Гарри не выключил. Он замер, скованный ужасом и странным, незнакомым любопытством. Он никогда не видел женщину так... близко. Так откровенно. Даже если эта женщина была его матерью. Лили повернулась. Теперь Гарри видел её лицо — спокойное, сосредоточенное, без капли смущения (потому что она думала, что одна в доме). Волосы убраны в небрежный пучок, на шее — тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде снитча. Бюстгальтер был тёмно-синим, с кружевной отделкой. Лили потянулась, чтобы поставить тарелку в верхний шкаф, и Гарри заметил, как двигаются мышцы на её руках — красиво, женственно, мягко. Стыд обжёг его лицо. Щёки стали пунцовыми, даже уши покраснели. Он схватил подушку и прижал к лицу, желая провалиться сквозь пол. «Ты ничтожество! — зашипела внутренняя ненависть. — Мало того, что подсматриваешь, так ещё и за матерью! Ты больной! Ты извращенец!» — Я не специально! — прошептал он в подушку. — Я просто... тестировал... я не знал, что она... боже... Но паука он не отозвал. И продолжал смотреть. Украдкой, чувствуя, как горит лицо и колотится сердце, но не в силах отвести взгляд. Лили, между тем, закончила с посудой, вытерла руки и повернулась к столу. И замерла. На потолке, прямо над её головой, сидел серый полупрозрачный паук размером с ладонь, и его четыре пары глаз смотрели прямо на неё. С секунду Лили не двигалась. Потом медленно, очень медленно, улыбнулась. — Ах ты, маленький разбойник, — прошептала она, не повышая голоса. — Это что же, твоя новая игрушка? Она узнала магию сына — холодок, исходивший от паука, был таким же, как от всех его заклинаний. Серый, неуверенный, но безусловно его. Лили подошла ближе, приподнялась на цыпочки и... погладила паука по голове. Тот замер на секунду, а потом издал тихое, почти кошачье мурлыканье и потёрся о её палец. — Какой красивый, — сказала Лили, и в её голосе не было злости. Только... интерес. И лёгкое, почти незаметное удовольствие. — Твой хозяин, конечно, ещё тот проказник. Подглядывать за мамой, когда она без футболки... Нехорошо, Гарри. Она знала, что он слышит. Не знала, как именно работает заклинание, но догадалась: паук транслирует картинку. Лили усмехнулась, вытерла руки полотенцем, закинула его на плечо. — Маленький извращенец, — прошептала она, и в этом слове не было ни капли злобы. Только тёплая, чуть игривая насмешка. — Но мой извращенец. Она не стала кричать. Не стала возмущаться. Она решила... подыграть. --- На следующее утро Гарри спустился к завтраку с красными глазами (плохо спал, всю ночь ворочался, думая о том, какой он мерзкий и как теперь смотреть маме в лицо). Лили сидела за столом в халате — тёплом, махровом, закрывающем всё, что нужно. Она улыбнулась сыну так же, как всегда. — Доброе утро, мой хороший. — Доброе утро, мама, — голос Гарри сел, он откашлялся. — Как спалось? — Хорошо. — А мне не очень. Паук на потолке всю ночь мерещился, — Лили хитро прищурилась. Гарри побелел. Потом покраснел. Потом снова побелел. — М-мам, я... — Что ты? — она встала, подошла к нему и обняла. Обычно она обнимала его за плечи, но сегодня её руки скользнули ниже, и Гарри вдруг оказался прижатым щекой к её груди — прямо к мягкому махровому халату, под которым угадывалось женское тело. Сердце Гарри ухнуло вниз. Адреналин взорвался в крови, он дернулся, но Лили держала крепко. — Ты чего, сынок? — ласково спросила она. — Раньше ты любил, когда я тебя обнимаю. — Л-люблю, — выдохнул Гарри, чувствуя, как горят уши. — Просто... — Что «просто»? — Лили отстранилась, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб. Губы её задержались дольше обычного, потом она поцеловала в щеку, потом в другую, потом в кончик носа. Гарри стоял как каменный, не смея дышать. — Ты такой румяный сегодня, — заметила Лили, отпуская его. — Пойдём завтракать. Я сделала твою любимую кашу с ягодами. Она села за стол и, когда Гарри опустился напротив, вдруг взяла ложку, зачерпнула кашу и поднесла к его рту. — Открой ротик. — Мам, я сам... — Я хочу покормить, — мягко, но настойчиво сказала она. — Я давно тебя не кормила с ложечки. Скучаю по тем временам, когда ты был маленьким пупсом. Гарри открыл рот. Каша была вкусной — малиновой, с мёдом. Но он почти не чувствовал вкуса. Он чувствовал только пристальный взгляд матери — изучающий, тёплый, чуть насмешливый. Она кормила его ложку за ложкой, а он ел и краснел, краснел, краснел. — Так приятно, — сказала Лили, вытирая ему губы салфеткой. — Ты всё ещё мой малыш, даже если вырос. Гарри не нашёлся, что ответить. --- Дни потекли в новой, странной реальности. Лили не сказала ни слова о пауке. Она вообще больше не упоминала тот вечер — ни прямо, ни косвенно. Но её поведение изменилось. Не кардинально — она всё так же улыбалась, обнимала, целовала в щёку перед сном. Но появились новые, едва уловимые нюансы. Когда Гарри сидел за чтением в гостиной, Лили могла подойти сзади, обнять его за плечи и прижаться грудью к его спине — и стоять так минуту, две, гладя его по волосам. — Ты такой тёплый, — говорила она, хотя Гарри был холодным как лёд. Она чаще целовала его — не только в лоб и щёки, но и в макушку, в висок, в уголок губ (один раз, случайно или нет — Гарри не понял, но его бросило в жар). Она прижимала его к себе, когда они смотрели телевизор, и гладила по животу — просто так, машинально, как гладят котёнка. Гарри замирал, не зная, куда девать руки. Его сердце — обычно медленное, тяжёлое — начинало колотиться как бешеное при каждом таком прикосновении. — Мама, — сказал он однажды, отодвигаясь. — Ты... ты стала очень ласковой. — А разве раньше я была неласковой? — Лили приподняла бровь. — Нет, то есть да, но... чаще. Намного чаще. Лили улыбнулась своей таинственной улыбкой — той, которая делала её похожей на Гарри (или это он был похож на неё?). — Просто я люблю тебя, сынок. Очень сильно. Может быть, даже слишком сильно для нормальной матери. Но ты же у меня не нормальный сын, правда? Гарри не знал, что ответить. Он опустил глаза и пробормотал: — Я... я тоже вас люблю. — Знаю, — Лили поцеловала его в щеку — долгим, чуть влажным поцелуем. — Иди, играй. Ты заслужил отдых после своих магических экспериментов. Намёк на паука был прозрачным, как тот самый лёд. Гарри понял: она знает. И ей... нравится? Мысль была такой дикой, такой запретной, что он зажмурился, пытаясь выкинуть её из головы. Но она возвращалась. Снова и снова. «Инцест — дело семейное», — пронеслось у него в голове, но он тут же одёрнул себя. «Нет! Прекрати! Она твоя мать! Это неправильно! Это... это...» Это было приятно. Вот в чём ужас. Ему было приятно, когда она его обнимала. Приятно, когда целовала. Приятно, когда кормила с ложечки, как маленького. В глубине души, в том самом сердце, что стучало так медленно и тяжело, разгорался огонь — не ледяной, не серый, а настоящий, тёплый, почти обжигающий. И Гарри не знал, что это: любовь, похоть или просто отчаянная потребность в нежности, которой ему так не хватало всю жизнь. Лили, между тем, похихикивала по-девчачьи, оставшись одна. Она сидела перед зеркалом, расчёсывая волосы, и улыбалась своим мыслям. «Бедный Джеймс, — подумала она, глядя на своё отражение. — В гробу бы перевернулся, если бы узнал. Его сын подглядывает за мной через магического паука, а я... мне это даже приятно». Она вздохнула, отложила расчёску. — Но Джеймс мёртв, — сказала она вслух, как будто споря с кем-то невидимым. — А Гарри — живой. Такой красивый. Такой сильный. Умный. И холодный. А холод притягивает, потому что его хочется растопить. Она вспомнила, как Гарри покраснел утром, когда она прижала его к груди. Как дёрнулся, но не отстранился. Как замер, не смея дышать. И в груди у неё разлилось тепло — не материнское, нет. Другое. Более земное, более... грешное. «Он взрослеет, — сказала она себе. — Джеймс в его возрасте вообще заходил в женскую раздевалку и получал по морде от женщин. А Гарри создал полезное заклинание. Очень узкое в применении, но полезное. Шпионаж, наблюдение... и просто красивое. Мой мальчик — талант. Пусть и странный». Она подошла к окну, посмотрела на сад, где Гарри сидел под дубом с книгой. Снег падал ему на волосы, на плечи, на раскрытые страницы. Он выглядел как картинка из старой рождественской открытки — прекрасный, отстранённый, совершенно не от мира сего. — Мой извращенец, — прошептала Лили с улыбкой. — Но мой. И я ни с кем тебя не разделю. Она не знала, куда заведёт их эта странная, почти неприличная игра. Не знала, переступит ли она ту черту, которую переступать не следовало. Но пока ей было весело. Впервые за долгие годы — по-настоящему весело. Гарри был единственной радостью в её жизни, единственным мужчиной, который остался у неё после смерти Джеймса. И если этот мужчина смотрел на неё не только как на мать... что ж, может быть, в этом не было ничего страшного. Инцест — дело семейное. Так говорят. Или не говорят. Лили не знала точно. Но она решила, что будет делать то, что велит ей сердце. А сердце велело обнимать сына чаще, целовать дольше, прижимать крепче. И не думать о последствиях. Гарри, сидя под дубом, вдруг поднял голову и посмотрел на окно кухни. Лили стояла там, улыбаясь. Он покраснел. Отвёл взгляд. И снова посмотрел. Серый паук, который сидел на ветке рядом с ним, потёрся о его руку и замурлыкал. Гарри погладил его, чувствуя, как лёд греет пальцы. — Что я делаю, — прошептал он. — Что мы делаем, мама? Ответа не было. Только снег падал с неба, и луна, ещё невидимая днём, готовилась взойти, чтобы осветить своим холодным светом их маленький дом, их странную любовь и серый, неуверенный лёд, который уже почти решил, к добру ему быть или ко злу.Стыд и подсознание Гарри хотелось провалиться сквозь землю. Нет, сквозь пол. Нет, сквозь весь дом, сад и даже сквозь магический фундамент Годриковой Впадины — куда-нибудь глубоко, где нет света, нет звуков и, самое главное, нет мамы с её новыми, сводящими с ума ласками. Ему было стыдно. Не тот лёгкий, почти приятный стыд, когда краснеешь за небольшую шалость. Нет. Глубокий, въедливый, въевшийся под кожу стыд, от которого хотелось содрать с себя всё и бежать голым в зимний лес, лишь бы не видеть этих глаз — материнских, ласковых, но с каким-то новым, пугающим блеском. «Ты идиот, — шептал внутренний голос, тот самый, что питал его ненависть. — Ты кретин. Ты дебил. Ты создал паука, чтобы шпионить за мамой, и теперь она думает, что ты… что ты…» Он не мог закончить мысль. Она была слишком отвратительной. Но хуже всего было то, что Лили… Лили словно читала его мысли. И не просто читала — она смотрела на него так, будто видела насквозь, до самого дна, где копошились его самые постыдные фантазии. И в этом взгляде, тёплом и мягком снаружи, Гарри чудилось что-то ещё. Что-то, что можно было назвать подсознательной насмешкой. «Какой же ты глупый, Гарри», — говорили её глаза, когда она утром целовала его в шею, задерживаясь губами дольше, чем следовало. «Ты думаешь, я не понимаю, что творится у тебя в голове? Я вижу всё. И мне даже смешно». Гарри сходил с ума. Если бы тьма была живой — настоящая, древняя, питающаяся страхами и глупостью смертных — она бы уже выла от идиотизма происходящего. Она бы каталась по полу (если бы у тьмы был пол) и хваталась за голову (если бы у тьмы была голова). Потому что ситуация была до абсурда странной, нелепой и… почти комичной, если бы не оттенок запретности, который делал её такой острой. Гарри — холодный, серьёзный, с серым льдом в душе и медленным сердцем — превратился в краснеющего подростка, который боится поднять глаза на собственную мать. Он, который презирал себя за слабость, сейчас чувствовал себя слабее, чем когда-либо. Он, который не боялся ни холода, ни боли, ни одиночества, боялся Лили. Точнее, боялся того, что она может сделать или сказать следующей. А Лили, между тем, наслаждалась. Она не была жестокой. Она не хотела мучить сына. Но в ней проснулось что-то давно забытое — игривое, кокетливое, почти девичье. Джеймс умер девять лет назад, и все эти годы Лили была только матерью. Строгой, заботливой, нежной, но — матерью. И вдруг она увидела в Гарри не только сына, но и… мужчину. Маленького, нелепого, краснеющего, но — мужчину. Который смотрел на неё так, как когда-то смотрел Джеймс. С интересом. С любопытством. С затаённым желанием. Это было неправильно. Лили знала это. Но ей было приятно. Очень приятно. «И пусть, — думала она, глядя на то, как Гарри уткнулся в тарелку и не поднимает глаз. — Пусть краснеет. Пусть мучается. За то, что подглядывал. За то, что создал этого паука. За то, что сделал меня… счастливой». Она не говорила этого вслух. Вслух она была всё той же заботливой мамой, которая целует сына в макушку и спрашивает, не замёрз ли он. Но взгляд… взгляд выдавал её с головой. --- Однажды вечером, когда Гарри сидел в гостиной и делал домашнее задание по магловской литературе (сочинение на тему «Зимние образы в поэзии XIX века»), Лили подошла сзади и положила руки ему на плечи. Гарри вздрогнул. Чернильница качнулась, едва не опрокинувшись. — Не бойся, — мягко сказала Лили, начиная массировать его плечи. — У тебя такие напряжённые мышцы. Ты слишком много времени проводишь за книгами. — Мам, я… мне нужно дописать… — Допишешь. Сначала расслабься. Её пальцы — тёплые, умелые — давили на узлы между лопатками, разминали шею, скользили по предплечьям. Гарри замер, чувствуя, как по телу разливается незнакомое тепло. Не ледяное, не серое — горячее, почти болезненное. Он хотел отодвинуться, но тело не слушалось. — Хорошо, — прошептала Лили ему в ухо, и её дыхание коснулось мочки. — Ты такой послушный. Никогда не жалуешься. Ничего не просишь. Даже когда тебе что-то нужно. — Мне ничего не нужно, — выдавил Гарри, чувствуя, как голос садится. — Неправда, — Лили наклонилась ниже и поцеловала его в щёку — долгим, медленным поцелуем, от которого у Гарри закружилась голова. — Тебе нужно, чтобы тебя любили. Чтобы тебя понимали. Чтобы тебя… гладили. Она снова взялась за плечи, но теперь её руки скользнули ниже — по груди, по рёбрам. Не касаясь запретных мест, но так близко, что Гарри перестал дышать. — Мама, — прошептал он, — прошу… — Что? — её голос был невинным, почти детским. — Что «прошу»? Перестать? Или продолжать? Гарри не ответил. Он не мог. Язык прилип к нёбу, мысли разбежались, как ледяные пауки, которых он так любил создавать. Он слышал только, как колотится сердце — быстро-быстро, адреналин заливает кровь, мышцы напряжены до предела. Ещё секунда — и он сорвётся. Убежит. Или, наоборот, сделает то, о чём потом будет жалеть всю жизнь. Лили, почувствовав его напряжение, отстранилась. Но сделала это не резко, а плавно, как кошка, которая наигралась с мышкой и теперь наблюдает, что та будет делать. — Продолжай сочинение, — спокойно сказала она, убирая руки. — Я не буду мешать. Она вышла из гостиной, оставив после себя запах цветочных духов и лёгкое, почти невесомое прикосновение к его волосам на прощание. Гарри сидел, не двигаясь, целую минуту. Потом медленно выдохнул и уронил голову на стол. «Что это было? — пронеслось в голове. — Она издевается? Проверяет? Или… ей правда нравится смотреть, как я мучаюсь?» Он поднял глаза и увидел на потолке серого паука. Того самого. Тот сидел в углу, сверкая всеми восемью глазами, и казалось, что он ухмыляется. — Ты тоже надо мной смеёшься? — прошептал Гарри. — Идиотский лёд. Идиотская магия. Идиотская жизнь. Паук спустился на нити, сел Гарри на плечо и потёрся о его щеку. Холодок принёс облегчение. Хотя бы лёд не предавал. --- Лили, оставшись одна в спальне, села на кровать и закрыла лицо руками. Ей было весело. Стыдно? Немного. Но в основном — весело. Она чувствовала себя школьницей, которая дразнит мальчика на задней парте, и это чувство пьянило сильнее любого вина. — Ты ненормальная, — сказала она себе в зеркало. — Ты больная. Ты должна остановиться. Но тут же усмехнулась. — А зачем? Он же мой сын. Я имею право его обнимать. Целовать. Заботиться. Если он краснеет — это его проблема. Я ничего плохого не делаю. Она легла на кровать, раскинув руки, и посмотрела в потолок. Там, в углу, тоже сидел паук — второй, которого Гарри создал для «охраны спальни», как он сказал. Лили знала: он за ней наблюдает. И ей это нравилось. — Смотри, смотри, — прошептала она, поправляя вырез ночной рубашки. — Раз уж тебе интересно, то смотри. В зеркале напротив отражалась женщина — тридцать три года, стройная, с золотистыми волосами и зелёными глазами, которые многие называли «поттеровскими», хотя на самом деле они были её собственными. Лили знала, что красива. Не ослепительно, но приятно, по-домашнему. И ей льстило, что единственный мужчина в доме — пусть даже десятилетний — смотрит на неё с таким жадным, испуганным любопытством. «Гарри, Гарри, — подумала она. — Ты даже не представляешь, во что ты ввязался. Ты создал паука, чтобы наблюдать за мной. А теперь я буду наблюдать за тобой. И это будет очень интересная игра». Она выключила свет и закрыла глаза. Паук на потолке замер, продолжая смотреть. --- На следующее утро Гарри проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он открыл глаза — и увидел маму. Она сидела на краю его кровати, уже одетая (чёрная юбка, тёмно-серая блузка, волосы собраны в пучок), и смотрела на него с улыбкой. — Доброе утро, соня. — Вы чего здесь? — Гарри сел, натягивая одеяло до подбородка. Он спал в одной футболке, и ему вдруг стало ужасно стыдно за свои худые, но жилистые руки, выглядывающие из-под одеяла. — Пришла разбудить, — Лили наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы её были прохладными и мягкими. — Ты проспал завтрак. Я сделала оладьи. — Я не голоден. — Врёшь. Я слышала, как твой живот урчал ночью. Вставай. Она не ушла, пока Гарри не выбрался из кровати. Стояла и смотрела, как он натягивает штаны поверх пижамных низов, и в её взгляде было что-то… изучающее. Гарри чувствовал это каждой клеточкой. — Что вы смотрите? — спросил он, не оборачиваясь. — На тебя. Ты очень изменился за последний год. Возмужал. — Она сделала паузу. — Даже какая-то щетина появилась. — Какая щетина? Мне десять! — А вот такая. Подойди. Гарри подошёл, и Лили провела пальцем по его верхней губе — там и правда пробивался едва заметный пушок, мягкий, почти невидимый. — Видишь? Взрослеешь. Она улыбнулась и вышла, оставив Гарри стоять посреди комнаты с горящими щеками и диким желанием залезть под холодный душ и не вылезать оттуда хотя бы час. --- За завтраком Лили снова кормила его с ложечки. Гарри пытался сопротивляться, но она так ласково говорила «Открой ротик», что он не мог отказаться. Каждый раз, когда ложка касалась его губ, он чувствовал себя маленьким, беспомощным и… возбуждённым. От этого становилось ещё стыднее. — Мам, прекратите, — попросил он, отодвигая тарелку. — Я уже большой. — Большие мальчики тоже любят, когда мамы их балуют, — парировала Лили. — Ты не представляешь, как я скучала по тем временам, когда ты был крошечным и я могла тебя кормить грудью. Гарри поперхнулся оладьей и закашлялся. Лили похлопала его по спине, и её ладонь задержалась на лопатках дольше, чем нужно. — Ты чего так испугался? — спросила она невинно. — Ничего, — выдавил Гарри. — Просто подавился. Лили не поверила. Но промолчала. Только уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке. «Идиот, — сказал её взгляд. — Мой глупый, краснеющий идиот». Гарри прочитал это в её глазах. И ему захотелось исчезнуть. Если бы тьма была живой, она бы уже не выла — она бы лежала на полу и дрыгала ногами от смеха, глядя на то, как холодный, серьёзный мальчик с серым льдом в душе превращается в желе под взглядом собственной матери. Это было настолько нелепо, странно и неправильно, что даже самая древняя тьма признала бы: такого она ещё не видела. Гарри допил чай, встал из-за стола и, не поднимая глаз, сказал: — Я пойду читать. — Иди, — разрешила Лили, и в её голосе снова прозвучала та странная, тёплая насмешка. — А вечером мы посмотрим фильм. Вместе. Как раньше. — Хорошо. Гарри вышел из кухни, поднялся к себе в комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать. Паук (который теперь всегда был рядом) спустился с потолка, сел ему на грудь и потёрся лапкой о подбородок. — Что мне делать? — спросил Гарри у потолка. — Она знает. Она всё знает. И ей нравится. А мне… мне тоже нравится. Я ужасный человек? Паук не ответил. Он только замурлыкал, замерцал серым светом и начал потихоньку таять, превращаясь в капельки воды на футболке Гарри. — Вот и всё, — прошептал мальчик. — Даже лёд устал от этой глупости. Он закрыл глаза и решил, что сегодня не будет создавать новых пауков. Не будет шпионить. Не будет смотреть. Но он знал — это ненадолго. Потому что подсознание, то самое, которое Лили так легко читала, уже рисовало новые картинки. Адреналин бурлил в крови. Ненависть к себе росла, как снежный ком. А сердце — тяжелое, медленное — стучало: «Остановись. Остановись. Остановись». Но Гарри не умел останавливаться. Он умел только идти вперёд, даже если путь вёл в пропасть.