Ах как тут жарко у вас в министерстве магии…

Министерские забавы Кабинет Лили Поттер находился на четвёртом этаже Министерства магии, в отделе магического правопорядка. Это была небольшая, но уютная комната с высоким потолком, за которым гудели магические вентиляционные системы, и огромным окном, выходящим во внутренний двор, где росли вековые дубы, посаженные ещё при Основателях. Стены кабинета были заставлены стеллажами с папками — отчётами, протоколами, запросами. На столе Лили всегда царил идеальный порядок, только фотография Гарри в серебряной рамке стояла в правом углу: он на том снимке был ещё совсем маленьким, лет пяти, сидел на коленях у Лили и махал рукой. Гарри бывал здесь часто. Настолько часто, что у него появилось своё место — старое кресло у окна, обтянутое потёртым зелёным бархатом. В этом кресле он читал, делал уроки (Лили настояла на домашнем обучении, решив, что магловская школа даёт слишком мало, а в Хогвартс ещё рано), а иногда просто дремал, свернувшись калачиком, как кот. Лили любила смотреть на спящего сына — в такие моменты он переставал быть серьёзным, отстранённым мальчиком с тяжёлым взглядом и превращался в обычного ребёнка, у которого на щеке отпечаталась обивка кресла, а губы смешно приоткрывались во сне. — Гарри, — звала Лили, когда приходило время обедать. — Просыпайся, соня. Я принесла сэндвичи. Гарри открывал глаза. Очки — тонкая золотая оправа с круглыми стёклами — лежали на подлокотнике. Он надевал их не для зрения, а для красоты, как аксессуар. Лили знала об этом и иногда подкалывала: «Ты что, без очков хуже?» Гарри краснел и надевал их быстрее. А без очков он был… красивее. Это трудно было объяснить, но стёкла слегка искажали черты, делали взгляд более мягким, менее острым. Без них же его глаза — холодные, меняющие цвет от серого до тёмно-карего — смотрели в упор, пронзительно, заставляя собеседника смущаться. Гарри знал это, поэтому предпочитал очки. Они служили щитом. — Спасибо, мама, — он брал сэндвич и откусывал маленький кусочек, жуя аккуратно и медленно. Лили садилась напротив и тоже ела, поглядывая на дверь. Обеденный час в Министерстве был временем, когда в её кабинет частенько наведывались гости. И сегодня гости не заставили себя ждать. — Ой, кто к нам пришёл! — раздался звонкий голос за спиной Гарри. Он обернулся и увидел двух девушек. Эмма — высокая брюнетка лет двадцати двух, в облегающем зелёном платье, с тёмными глазами и чувственными губами, всегда накрашенными ярко-красной помадой. И Кларисса — невысокая шатенка, веснушчатая, с пышными формами и заразительным смехом. Ей было девятнадцать, и она работала в отделе международного магического сотрудничества секретаршей. Они обе часто забегали к Лили — сначала под предлогом «по бумажным вопросам», а потом просто так, потому что Лили стала их подругой, а Гарри — любимой игрушкой. — Гарри, привет! — Кларисса подлетела первой, её каштановые волосы, пахнущие ванилью и корицей, рассыпались по плечам. Она наклонилась и чмокнула его в макушку. — Как ты вырос! Прямо месяц не видели, а ты уже выше на сантиметр! — Здравствуйте, — Гарри закрыл книгу, понимая, что читать не дадут. Он был вежливым, всегда вежливым, даже когда хотелось спрятаться под стол. — Не будь таким букой, — Эмма обошла его с другой стороны и потрепала по кудрям. Её пальцы зарылись в густые чёрные волосы, которые Гарри отрастил ниже плеч. Обычно он собирал их в низкий хвост, чтобы не мешали, но сегодня хвост растрепался, и кудри рассыпались по спине, делая его похожим на маленького лорда из старых гобеленов. — Ты что, не рад нас видеть? — Рад, — ответил Гарри, хотя его голос звучал ровно и нейтрально. Он действительно не был не рад. Девушки были добрыми, весёлыми, и их прикосновения, хоть и смущали его до красноты, не были неприятными. Скорее наоборот. — А почему без очков? — Кларисса присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом, и заглянула в глаза. — У тебя же такие красивые глаза. Зачем ты их прячешь? Гарри опустил взгляд. Его щёки порозовели. — Привычка. — Ну и зря, — Кларисса погладила его по щеке. — Ты без очков в сто раз красивее. Правда, Эмма? — Правда, — подтвердила брюнетка, подходя ближе. Она была выше Гарри на полголовы (хотя он быстро рос и скоро должен был её догнать), и ей приходилось наклоняться. — Ты у нас настоящий красавчик. Все девушки на этаже только о тебе и говорят. Гарри не знал, куда девать руки. Он сидел в кресле, зажатый с двух сторон, и чувствовал себя мухой в паутине. Обычно в такие моменты он вспоминал технику дыхания, которой научился по книгам, и пытался успокоить сердце. Но сердце — медленное, тяжёлое — начинало стучать быстрее, и адреналин щекотал нервы. — Не смущайте его, — сказала Лили из-за стола. Она наблюдала за этой сценой с лёгкой усмешкой, но в её глазах мелькнуло что-то — не ревность, нет, скорее собственническое недовольство. — Он у меня стеснительный. — Это мы заметили, — Эмма улыбнулась и, не спрашивая разрешения, обняла Гарри за плечи, притянув к себе. Его голова оказалась прижатой к её груди — мягкой, тёплой, обтянутой зелёным шёлком платья. Гарри замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Такой маленький, а уже такой сильный. Помнишь, как ты таскал те коробки? Все мужики в архиве до сих пор обсуждают. — Я… я просто помогал, — пробормотал Гарри, не решаясь отстраниться. Эмма погладила его по спине, и её ладонь скользнула вниз, к пояснице. Гарри напрягся, но не дёрнулся. Он знал, что девушки не желают ему зла. Они просто… играли. Как с котёнком. А он был вежливым мальчиком и не умел говорить «нет» тем, кто к нему добр. — Гарри, ты просто душка, — Клариссиа подошла с другой стороны и тоже обняла, прижавшись щекой к его плечу. — Мы тебя обожаем. — Правда? — тихо спросил Гарри, и в его голосе на секунду проскользнула такая детская, такая искренняя надежда, что девушки переглянулись. — Правда, правда, — Эмма чмокнула его в висок, оставив след от красной помады. — Ты наш любимый маленький помощник. Лили фыркнула. Громко, демонстративно, чтобы все услышали. — Хватит обнимать моего сына, — сказала она, вставая из-за стола. — Он не игрушка. — А кто сказал, что игрушка? — парировала Кларисса, не отпуская Гарри. — Мы его просто любим. А ты ревнуешь, Лили? — Ничего я не ревную, — фыркнула Лили снова, но уголки её губ дрогнули. — Просто ему нужен воздух. Вы его задушите. — Не задушим, — Эмма наконец ослабила хватку, но не убрала руку с плеча Гарри. — Скажи, Гарри, тебе неприятно? — Нет, — ответил он честно. Ему не было неприятно. Стыдно — да. Неловко — да. Но не неприятно. Он привык к одиночеству, и любое тепло — даже такое, от чужих девушек — согревало ту холодную пустоту, что жила у него в груди. — Вот видишь, — Кларисса торжествующе посмотрела на Лили. — Мы ему нравимся. Лили закатила глаза, но спорить не стала. Она знала, что Гарри одинок. Знала, что у него нет друзей, никто с ним не общается, а эти глупые секретарши — единственные, кто проявляет к нему хоть какое-то внимание, пусть и странное, и чуть навязчивое. Поэтому она терпела. Но терпела с кислой миной. — Ладно, — сказала она, возвращаясь к своему сэндвичу. — Только не мешайте ему обедать. У нас через час совещание. — Мы быстро, — пообещала Кларисса. Она взяла Гарри за руку — его худую, жилистую руку с длинными пальцами — и начала её разглядывать. — Смотри, какие косточки, — сказала она Эмме. — Как у пианиста. — Или у хирурга, — подхватила брюнетка. — Ты кем хочешь стать, Гарри? — Не знаю, — ответил он, глядя в пол. — Ещё не решил. — А я знаю, — Кларисса наклонилась и поцеловала его в щёку, прямо рядом с уголком губ. — Ты будешь великим волшебником. И все девушки будут твоими. Гарри покраснел так сильно, что даже уши заалели. — Хватит, — сказала Лили уже строже. — Вы его до инфаркта доведёте. Идите уже, работайте. — Идём, идём, — Эмма отступила, но на прощание снова погладила Гарри по волосам. Её пальцы прошлись от макушки до кончиков кудрей, и Гарри… Гарри расслабился. Он невольно прикрыл глаза, почувствовав, как напряжение уходит из плеч. Даже тихо вздохнул. — Ой, а он мурлычет! — воскликнула Кларисса. — Гарри, ты что, котик? — Нет, — быстро сказал он, открывая глаза и выпрямляясь. Но было поздно. Девушки уже видели. — Мурлычет, — повторила Эмма с улыбкой. — Значит, ему нравится, когда гладят по голове. Запомним. Они вышли, оставив после себя запах духов и тихий смех. Лили посмотрела на сына. Тот сидел с красными щеками и сжимал в руках остывший сэндвич. — Нравится, значит, — сказала Лили без всякого выражения. — Мама, они просто… — Я знаю, — она махнула рукой. — Ешь давай. Гарри послушно откусил сэндвич, но хлеб казался сухим и безвкусным. Он думал о том, как пальцы Эммы скользили по его волосам, и как приятно было это тепло, и как стыдно от того, что ему было приятно. --- В течение следующих недель визиты девушек стали регулярными. Они появлялись в кабинете Лили каждый день, иногда по два раза, и всегда находили повод «потискать котика», как они это называли. Гарри пытался сохранять нейтральное выражение лица, но каждый раз, когда его гладили по голове, он невольно расслаблялся, прикрывал глаза и… мурлыкал. Тихо, едва слышно, но этого хватало, чтобы девушки визжали от умиления. — Он правда как котёнок! — сказала однажды Кларисса, когда Гарри, сидя на диване в приёмной (Лили отправила его подождать, пока она подписывает бумаги), положил голову на колени Эмме. Та гладила его по волосам, перебирая чёрные кудри, и Гарри тихонько мурлыкал, почти засыпая. — Лили, ты его когда-нибудь видела таким? Лили, вышедшая с папкой в руках, остановилась в дверях и посмотрела на сына. Тот лежал, свернувшись калачиком, с полузакрытыми глазами, и выглядел абсолютно беззащитным. Таким она его не видела давно — со дня смерти Джеймса, кажется. Внутри что-то кольнуло. — Видела, — сухо ответила она. — Когда он был маленьким. Теперь — редко. — Значит, надо чаще гладить, — решительно заявила Эмма, усиливая нажим пальцев. Гарри вздохнул и мурлыкнул громче. — Снимите его с колен, — Лили с трудом удержалась от того, чтобы не отобрать сына силой. — Нам пора. — А мы его проводим, — Кларисса вскочила и помогла Гарри сесть. Тот выглядел сонным и чуть растрёпанным — волосы растрепались, очки криво сидели на носу. — Дай тебя поцеловать на прощание. Она чмокнула его в щёку, потом в другую, потом в лоб. Гарри терпеливо ждал. Эмма тоже поцеловала — в макушку и в кончик носа. — Мы завтра придём, — пообещали они и упорхнули. Лили взяла Гарри за руку и повела к камину (чтобы аппарировать домой). Рука сына была прохладной, но не ледяной, и Лили сжала её крепче. — Ты бы мог говорить им «нет», — сказала она, когда они остались одни в каминной зале. — Ты не обязан терпеть их ласки, если тебе неприятно. — Но мне не неприятно, — тихо ответил Гарри. — Мне… приятно. Я не знаю почему. Может быть, потому что они единственные, кроме вас, кто меня вообще замечает. Лили остановилась и посмотрела на него. Глаза сына были серьёзными, почти взрослыми, и в них читалась такая глубокая, такая древняя грусть, что у Лили перехватило дыхание. — Тебя замечают, Гарри, — сказала она, привлекая его к себе и обнимая. — Я тебя замечаю. Каждый день. Каждую минуту. — Я знаю, мама, — он прижался щекой к её груди и закрыл глаза. — Вы — единственная, кто не делает мне больно. Она хотела спросить, о какой боли идёт речь, но не стала. Она боялась услышать ответ. --- В министерстве Гарри был не просто «сыном Лили Поттер». Он стал местной знаменитостью — тихим, вежливым мальчиком, который помогал перетаскивать коробки, приносил чай и никогда не жаловался. Сотрудницы (и некоторые сотрудники) любили его. Однажды начальник отдела, пожилой волшебник по имени Реддл (однофамилец, ничего общего), сказал Лили: «Ваш сын — золото. Такой воспитанный, такой сильный. Где вы такого вырастили?» — В теплице, — ответила Лили, не улыбнувшись. — И не трогайте его. Но трогали. Всегда. Особенно молодые девушки. Однажды Гарри сидел в приёмной, когда в отдел зашла новая сотрудница — Амелия, высокая блондинка с голубыми глазами, недавно окончившая Хогвартс. Ей было восемнадцать, и она была стажёркой в отделе магического транспорта. Увидев Гарри, она спросила: — Ты кто? — Гарри Поттер, — ответил он, поднимая глаза от книги. — Поттер? — Амелия прищурилась. — Родственник тех Поттеров, что… ну… — Мой отец погиб от руки Тёмного Лорда, — спокойно сказал Гарри. — Мать работает здесь. Амелия смутилась. — Извини, я не хотела… — Ничего страшного, — он улыбнулся своей мягкой, отстранённой улыбкой. — Вы не знали. Она смотрела на него несколько секунд, а потом вдруг сказала: — А ты красивый. Знаешь? Гарри не знал, что ответить. Он опустил глаза в книгу, но краска уже залила щёки. Амелия села рядом. — Сколько тебе? — Почти одиннадцать. — Почти мужчина, — она рассмеялась. — У тебя есть девушка? — Нет. — И не было? — Нет. — Странно. С такой-то внешностью. — Амелия наклонилась и заглянула ему в лицо. — Глаза у тебя красивые. Можно потрогать твои волосы? Гарри не успел ответить — она уже запустила пальцы в его кудри. Он замер. А потом, против воли, расслабился. Её пальцы были мягкими, движения — уверенными, и через минуту Гарри уже мурлыкал, тихо, едва слышно, прикрыв глаза. — Боже, ты что, мурлычешь? — Амелия удивилась. — Как котик. — Привычка, — пробормотал Гарри, пытаясь взять себя в руки. Но тело уже не слушалось — оно плавилось от нежности, которую Гарри редко получал. — Мило, — сказала Амелия и чмокнула его в щёку. — Если бы ты был постарше, я бы за тобой приударила. В этот момент в приёмную вышла Лили. Она увидела блондинку, которая гладила её сына по волосам, и её брови поползли вверх. — Вы кто? — спросила она ледяным тоном. — Амелия, новый стажёр, — девушка вскочила. — Я просто… мы разговаривали. — Я видела, как вы его гладили. Амелия покраснела. — Извините, он такой… приятный. — Он мой сын, — Лили взяла Гарри за руку и потянула к выходу. — И ему одиннадцать лет. Учтите. — Я ничего такого… — начала оправдываться Амелия, но Лили уже ушла. В лифте, когда они остались одни, Гарри тихо сказал: — Вы могли бы быть повежливее. Она не хотела ничего плохого. — Я знаю, — Лили сжала его руку. — Но мне не нравится, когда тебя трогают чужие женщины. — Даже если мне это приятно? Лили промолчала. Она не знала, что ответить. --- К концу четвёртого месяца таких визитов Гарри привык к вниманию. Он всё так же краснел, всё так же не знал, куда девать руки, когда девушки прижимали его к своей груди (они делали это нарочно, прекрасно зная, какую реакцию это вызывает у мужчин любого возраста). Но теперь он хотя бы не впадал в ступор. Иногда он даже клал руки им на талию или на живот — не на задницу или грудь, нет, он был слишком воспитан для этого, — и это вызывало у девушек прилив умиления. — Он такой джентльмен, — шептались они. — Руки всегда там, где надо. Ниже не опускает. — Потому что он не хочет вас обидеть, — объясняла Лили, которая слышала эти шепотки. — Мой сын — не животное. — А жаль, — смеялась Кларисса. — Из него вышел бы отличный любовник. Лили тогда швырнула в неё подушкой, и они обе расхохотались. Гарри, сидевший в своём кресле, покраснел и уткнулся в книгу, делая вид, что не слышит. Но он слышал. И думал. О том, что такое любовник. О том, что делают мужчины и женщины в постели. О том, почему девушкам так нравится его трогать. И о том, что внутри него, в этом холодном, медленном сердце, просыпается что-то новое — тёплое, почти горячее, совсем не похожее на лёд и ненависть. Ему было страшно. И интересно. И он знал, что Лили тоже это чувствует. Она стала чаще на него смотреть. Дольше. С каким-то новым, изучающим выражением, которое Гарри не умел расшифровывать. Иногда ему казалось, что она ревнует. Не к Джеймсу — к тем девушкам, которые смеют прикасаться к её сыну. И от этой мысли у Гарри кружилась голова. «Инцест — дело семейное», — снова пронеслось у него в голове. Он зажмурился, выгоняя эту мысль прочь. Но она возвращалась. Всегда возвращалась. А Лили, глядя на покрасневшего сына, лишь улыбалась в уголок. — Иди ко мне, — говорила она, раскрывая объятия. И Гарри шёл. Потому что, что бы ни говорили девушки, как бы приятно им ни было его трогать, мама была единственной, кто держал его по-настоящему. Крепко. Надёжно. До хруста в костях. — Я люблю тебя, мама, — шептал он в её плечо. — И я тебя, — отвечала Лили. — Сильнее всех этих секретарш вместе взятых. И гладила его по волосам. Долго-долго. Пока Гарри не засыпал у неё на руках, мурлыкая как котёнок, который наконец нашёл свой тёплый дом.Две кошки на одного кота Гарри не был гордым. Вообще нет. Он не страдал той высокомерной спесью, которая иногда встречается у чистокровных волшебников, или той тихой надменностью, что свойственна одарённым детям. Нет. Гарри Поттер был… мягким. Пластичным. Как воск, который тает в тёплых руках. И эти руки находились всегда. Он любил ласку. Любил, когда его гладили по голове, когда запускали пальцы в его длинные чёрные кудри, когда прижимали к себе и держали — долго, тепло, не отпуская. Это была его слабость, его тайная боль, его единственное утешение. Потому что в остальное время — когда он оставался один, в своей холодной комнате, под светом равнодушной луны — ненависть к себе пожирала его заживо. А здесь, в министерском кабинете, в тёплых объятиях этих глупых, навязчивых, но таких искренних девушек, ненависть затихала. Она не исчезала — она просто пряталась в самый дальний угол, свернувшись клубком, и ждала, когда Гарри снова останется один. — Иди сюда, котик, — говорила Эмма, развалившись на диване в приёмной. Её зелёное платье задралось чуть выше колен, она поправила его одним ленивым движением, но не слишком усердно. — У меня перерыв, и я хочу тебя обнять. Иди, не стесняйся. Гарри послушно вставал с кресла, закрывал книгу и шёл. Садился рядом — на расстоянии, которое Эмма тут же уничтожала, притягивая его к себе за плечо. Его голова оказывалась прижатой к её груди — мягкой, упругой, обтянутой тонким шёлком блузки, под которой угадывался кружевной бюстгальтер. Гарри утыкался носом в вырез и не знал, куда девать руки. Обычно он клал их на её талию или на живот — чуть выше пупка, чтобы не касаться ничего запретного. Но Эмма иногда сама брала его ладони и перемещала туда, куда хотела: на бёдра, на ягодицы (через ткань юбки), на спину, прямо под лямку бюстгальтера. — Не стесняйся, — шептала она ему в ухо, и её дыхание щекотало мочку. — Я же не кусаюсь. Только если ты сам попросишь. — Эмма, вы… — Гарри краснел так, что казалось, сейчас из ушей пойдёт пар. Его сердце — обычно медленное, тяжёлое — стучало где-то в горле. — Это неудобно. — А мне удобно, — она целовала его в макушку, в висок, в уголок губ. — Ты такой тёплый. И пахнешь вкусно. Чем это? — Дыня и банан, — пробормотал Гарри, чувствуя себя полным идиотом. — Мама купила новый шампунь. — Боже, как вкусно, — протянула Эмма, уткнувшись носом в его кудри и втягивая аромат. Её глаза закрылись от удовольствия. — Ты пахнешь как райский сад. Если бы ты был постарше, я бы тебя трахнула прямо здесь и ты бы не пожалел. Жили бы вместе. Да, котик? — Я… — Гарри не знал, что ответить. Слово «трахнула» он слышал и раньше, но в таком контексте — впервые. Его воображение услужливо нарисовало картинку, от которой щёки вспыхнули пожаром. — Я не знаю, что это значит. — Врёшь, — Эмма усмехнулась, поцеловав его в кончик носа. — По глазам вижу — знаешь. Или догадываешься. Ну, ничего, лет через пять я тебе всё покажу на практике. Договорились? — Не дождёшься, — раздался голос Клариссы за спиной. Шатенка подошла сзади, обняла Гарри за плечи, прижалась грудью к его спине. Теперь он оказался зажат между двумя девушками, как бутерброд — или, точнее, как кот, которого тискают две кошки одновременно. Кларисса запустила пальцы в его волосы, распустила хвост, и чёрные кудри рассыпались по плечам. — Ты его не монополизируй, Эмма. Он наш общий. Правда, Гарри? Гарри не успел ответить — Кларисса повернула его голову к себе и поцеловала в щёку. Громко, с причмокиванием. Потом в другую. Потом в лоб. — Вы обе… — начал он, но его прервали. — Мы обе тебя обожаем, — закончила Эмма и снова прижала его голову к своей груди. Теперь Гарри левой щекой чувствовал шёлк блузки, а правой — нежную ткань свитера Клариссы. Два разных запаха, два разных ритма дыхания, два разных тепла. Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Ненависть внутри затихла. — Какой он послушный, — прошептала Кларисса. — Прямо игрушечный. Хоть в кроватку с собой забирай. — Забирай, — лениво отозвалась Эмма. — Только поделишься потом. — А что, если мы не поделимся? — Тогда я тебя убью. И его заберу. Девушки рассмеялись. Гарри не понял шутки, но улыбнулся — просто потому, что им было весело. Лили, сидевшая за столом в соседней комнате, слышала всё. Сначала она пыталась не обращать внимания — у неё был отчёт, который нужно было сдать к вечеру. Но когда смех стал громче, а Эмма что-то прошептала Гарри на ухо, заставив его покраснеть до корней волос, Лили не выдержала. Она встала, налила себе стакан воды, выпила залпом и вернулась к работе. Но уши торчали, как у злого эльфа. «Пусть, — думала она. — Пусть играют. Ему полезно. Он слишком одинок. Если бы не они, он вообще бы ни с кем не разговаривал, кроме меня». Но когда через полчаса она вышла в приёмную пополнить запас пергамента и увидела, что Гарри сидит на коленях у Клариссы, а та обнимает его сзади, положив подбородок ему на плечо, и что-то нашёптывает, Лили почувствовала укол ревности. Острый, неприятный, как заноза под ногтем. — Что ты ему там шепчешь? — спросила она, прищурившись. — Секрет, — ответила Кларисса, не разжимая объятий. — Женский секрет. Не для маминых ушей. — Он мой сын, между прочим. — И поэтому ты не должна знать всё, что ему говорят посторонние женщины. Это личное пространство. Лили фыркнула и вернулась в кабинет. --- Следующие полчаса прошли под аккомпанемент пошлых шуток, от которых у Лили дёргался глаз, а Гарри то краснел, то бледнел, то снова краснел. — Гарри, а ты знаешь, что такое поза ложечки? — спросила Эмма, невинно хлопая ресницами. Гарри задумался. Его образование было хорошим, но в вопросах секса — почти нулевым. Лили не говорила с ним на такие темы, считая, что рано. Книги по магии тоже не освещали анатомию взрослых отношений. — Нет, — честно ответил он. — Это когда двое лежат на боку, и один прижимается к спине другого, как ложечка к ложечке в ящике для столовых приборов. Очень уютно. Особенно когда холодно. Или когда хочется близости без лишних движений. — Понял, — Гарри кивнул, хотя понял не до конца. — А поза наездницы знаешь? — Это когда женщина сверху? — спросил он, и сам удивился своей догадке. — О, молодец! — Кларисса захлопала в ладоши. — Соображаешь! А что ты ещё знаешь? — Больше ничего, — быстро сказал Гарри, чувствуя, что разговор заходит куда-то не туда. — А цифра 69 тебе о чём-нибудь говорит? — спросила Эмма, придвигаясь ближе. — Это… число? — неуверенно предположил Гарри. — Девять на шесть умножить? — Нет, — Кларисса усмехнулась. — Это когда двое лежат в противоположных направлениях и занимаются… ну, ласками. Такими, которые делают ртом. Понимаешь? Гарри переваривал информацию секунд десять. Потом его глаза расширились, щёки стали пунцовыми, а уши — красными, как у кролика. — Боже, почему я это понял? — прошептал он, закрывая лицо руками. — Не напоминайте мне, пожалуйста. Никогда. — Потому что ты умный мальчик, — Эмма погладила его по спине. — Умные мальчики всё понимают с полуслова. И это прекрасно. — Не прекрасно! Это… это… — он не мог подобрать слов. — Это нормально, — спокойно сказала Кларисса. — Все люди этим занимаются. И твои родители тоже, между прочим. Иначе бы тебя не было на свете. Лили, которая в этот момент вышла из кабинета с чашкой чая, остановилась как вкопанная. — Кларисса, ради Мерлина, о чём ты говоришь с моим сыном?! — О жизни, — невозмутимо ответила та. — Просвещаю молодёжь. Ты же сама не будешь с ним говорить на такие темы? А он должен знать. Ему скоро в Хогвартс, там такие разговоры в спальнях идут — уши вянут. Пусть лучше от нас узнает, чем от малолетних придурков. — Ему десять! — Почти одиннадцать. И ты сама видела, как он реагирует на девушек. У него уже просыпается интерес. Если ты будешь делать вид, что ничего не происходит, он вырастет неуверенным в себе и будет бояться женщин. Лили открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась, что сказать. Потому что, чёрт возьми, в словах Клариссы была доля правды. Джеймса не было, учить Гарри «мужским штукам» было некому, а она сама — женщина. Женщина, которая в свои тридцать три не знала, как объяснить сыну, что такое эрекция и почему его тянет прижиматься к женской груди. — Ладно, — сказала она сдаваясь. — Но без подробностей! И без мата! Я не хочу, чтобы мой ребёнок к десяти годам знал все позы Камасутры. — Не волнуйся, — Эмма подмигнула. — Мы будем аккуратны. — Вы обе — акулы, а не аккуратные женщины. — Это не исключает аккуратности, — парировала Кларисса. --- Через некоторое время Гарри сидел между ними на диване, прижатый с двух сторон, и чувствовал себя мухой в янтаре. Эмма гладила его по голове, перебирая кудри, а Кларисса водила пальцем по его спине, вырисовывая какие-то узоры. — Гарри, ты когда-нибудь целовался с девушкой? — спросила Эмма. — С мамой, — сказал он, имея в виду поцелуи в щёку. — Не считается. Я про настоящий поцелуй. В губы. — Нет. — Хочешь, я тебя научу? — она наклонилась, её губы оказались в паре сантиметров от его. — Это не больно. И даже приятно. Очень приятно. Гарри вжался в диван, чувствуя, как кровь отливает от лица и приливает к чему-то другому, чему-то, о чём он стеснялся даже думать. — Я… не сейчас, — выдавил он. — Может быть, когда вырасту. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда договорились, — Эмма чмокнула его в щёку и откинулась на спинку дивана, довольно улыбаясь. — Эмма, ты его совсем смутила, — заметила Кларисса. — Гляди, он весь красный. Как помидор. — Я не помидор, — тихо сказал Гарри. — Я просто… мне жарко. — Это от гормонов, — авторитетно заявила Кларисса. — Скоро у тебя начнётся половое созревание, и тогда будет ещё жарче. И всё будет стоять и дёргаться, и ты не будешь знать, куда это деть. — Кларисса! — Что? Я правду говорю. Мама ему не расскажет, а врать не буду. Лили, которая опять вышла (ей вечно нужен был то чай, то печенье, то свежий пергамент), запустила в Клариссу подушкой. Та ловко увернулась, и подушка приземлилась прямо на голову Гарри. Тот даже не вздрогнул — он был слишком ошеломлён потоком информации, чтобы реагировать на внешние раздражители. — Лили, ты чего? — возмутилась Кларисса. — Я ему полезные вещи говорю! — Ты ему говоришь, что у него всё будет стоять и дёргаться! Это не полезно, это травматично! — А что, по-твоему, полезно? Сказать, что детей приносит феникс? — Лучше промолчать, чем такое! Гарри посмотрел на спорящих женщин и вдруг — впервые за долгое время — рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но искренне. Этот смех прервал ссору быстрее, чем любая подушка. — Что? — спросила Эмма, глядя на него. — Вы как две кошки, — сказал Гарри. — Которые делят одного кота. Кот не ищет проблем, а они сами его нашли. — Остроумно, — усмехнулась Кларисса. — И точно. — Так и есть, — подтвердила Эмма. — Ты наш котик. И мы тебя никому не отдадим. Даже твоей маме. — Моя мама меня уже никому не отдаст, — спокойно сказал Гарри. — Я её собственность. А вы — так, временное удовольствие. Лили, услышав это, почувствовала прилив гордости. Она подошла, присела на подлокотник кресла и положила руку на плечо сына. — Верно говоришь, — сказала она, глядя на девушек с победным видом. — Я первая. И последняя. — Ревнивая, — фыркнула Кларисса. — Но это даже мило. — Не ревнивая, а заботливая, — поправила Лили. — А теперь, девочки, вам не пора на работу? У вас там, наверное, горы бумаг. — Ой, подождут, — махнула рукой Эмма. — У нас до конца обеда ещё полчаса. — Тогда сидите тихо и не развращайте моего сына. — Мы не развращаем! — в один голос воскликнули девушки. — Мы его образовываем. Лили закатила глаза и вернулась в кабинет. Но дверь оставила приоткрытой — чтобы слышать, о чём они говорят. — Гарри, хочешь, я покажу тебе фокус? — сказала Кларисса, подходя сзади и забираясь на диван так, что Гарри оказался между ней и Эммой в ещё более тесном зажатии. — Я умею угадывать размер груди на глаз. — Зачем? — спросил Гарри, искренне недоумевая. Ему казалось, что размер груди — не самая важная вещь в мире. — Затем, что это полезный навык для мужчины, — Кларисса прищурилась, окинув взглядом сначала Эмму, потом приоткрытую дверь кабинета, за которой виднелся силуэт Лили. — Вот, например, у Эммы — третий. Но не полный, где-то второй с половиной, она просто бюстгальтер с пуш-ап носит. А у меня — второй, твёрдый, без обмана. — Кларисса! — возмутилась Эмма. — Зачем ты меня спалила? — Я честная. — Шатенка перевела взгляд на дверь. — А у твоей мамы, Гарри, — четвёртый. Серьёзно, я не шучу. Четвёртый размер, но она скрывает под свободной блузкой. Скромничает. Гарри покраснел. Он никогда не задумывался о размере маминой груди. Он просто знал, что она мягкая и тёплая, когда он к ней прижимается, и что ему там нравится. Но теперь Кларисса заставила его думать об этом совершенно иначе. Лили подскочила с места и вылетела из кабинета с горящими глазами. — Кларисса, мать твою! — зашипела она, но голос сорвался на шёпот, потому что рядом были другие сотрудники. — Чего? — шатенка не испугалась ни на секунду. — Это же просто факты. Я ничего не придумала. Или ты думаешь, Гарри в пятнадцать лет не будет интересоваться женской анатомией? Чем раньше начнёт, тем меньше ошибок в будущем. Меньше неловких ситуаций. Меньше случайных беременностей. — Ему десять! — Скоро одиннадцать. Мой брат в одиннадцать уже коллекционировал порножурналы. Прятал их под матрас. Мама нашла, устроила скандал. А теперь у него отличная семья и трое детей. Так что метод работает. Раннее просвещение — залог здоровых отношений. — Твой брат — дебил, — отрезала Лили. — И метод его — ещё более дебильный. — Не спорю про брата. Но дети у него замечательные. И жену он любит. — Это не значит, что нужно рассказывать моему десятилетнему сыну о бюстгальтерах с пуш-апом! — А что в этом такого? — Кларисса пожала плечами. — Это просто одежда. Как штаны или носки. Ты же не запрещаешь ему видеть твои носки? — Носки и бюстгальтер — разные вещи! — Для взрослого — да. Для ребёнка, который ещё не знает, что такое секс, — это просто кусок ткани. Ты сама делаешь из этого проблему, Лили. Если бы ты не реагировала так бурно, Гарри бы не краснел и не смущался. Он бы просто слушал и запоминал как любую другую информацию. Лили замолчала. В словах Клариссы была какая-то извращённая логика. — Я подумаю над этим, — сказала она наконец. — Но не при моём сыне, пожалуйста. Обсуждайте мою грудь за его спиной. — А я, между прочим, всё слышу, — подал голос Гарри. Он сидел на диване, сжимая в руках книгу, и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. — И мне очень стыдно. И я прошу вас прекратить. — Ой, какая прелесть, — умилилась Эмма. — Он говорит «прекратить», а сам уши развесил и не перебивает. — Потому что я вежливый, — тихо сказал Гарри. — А не потому, что мне интересно. — Врёшь, — хором сказали девушки. Гарри не нашёлся, что ответить. --- За оставшиеся полчаса обеда они успели обсудить ещё много чего. Позу ложечки (Гарри понял, но покраснел). Позу наездницы (понял, покраснел сильнее). Оральный секс (здесь он уже не просто покраснел, а закрыл лицо руками и застонал). А также поговорили о том, что «когда тебе исполнится шестнадцать, мы покажем тебе прелести женского тела, чтобы ты не боялся и знал, как обращаться с девушками». — Обещаем, — сказала Эмма серьёзно, глядя ему в глаза. — Не обидим. Покажем всё, что нужно. И даже то, что не нужно. — Я… я подумаю, — выдавил Гарри. — А нечего тут думать, — Кларисса поцеловала его в висок. — Ты красивый, умный, сильный. Ты будешь пользоваться бешеным успехом у девушек в Хогвартсе. Если, конечно, не будешь сидеть в углу с книжкой. — Я люблю читать. — И это хорошо. Но иногда нужно отрываться от книг и смотреть на живых людей. Особенно на живых девушек. Гарри вздохнул. Ему казалось, что эта беседа никогда не закончится. Лили наконец вышла из кабинета с папкой в руках. — Всё, — сказала она строго. — Обед кончился. Расходимся. — А поцеловать его на прощание? — спросила Эмма. — Один раз. И не в губы! Эмма чмокнула Гарри в щёку. Кларисса — в другую. И, прежде чем Лили успела их остановить, каждая поцеловала его ещё раз — в лоб и в макушку. — До завтра, котик, — сказали они в унисон и упорхнули, оставив после себя запах духов и тихий смех. Гарри сидел на диване, весь красный, с растрёпанными волосами и сбитым дыханием. — Ну, — сказала Лили, глядя на него. — И как тебе? — Мама, — он поднял на неё глаза, и в этих глазах была такая смесь стыда, смущения и… благодарности, что Лили невольно улыбнулась. — Я ничего не понял. Но, кажется, они меня очень любят. — Очень, — подтвердила Лили. — Слишком сильно для простых секретарш. — Мне это нравится, — признался Гарри. — Даже если они говорят странные вещи. — Ты у меня просто котёнок, который любит ласку. Ничего плохого в этом нет. Гарри встал, подошёл к матери и обнял её. Крепко, уткнувшись носом в плечо. — Вы главная, — прошептал он. — Помните это. — Помню, — Лили погладила его по голове. — И никогда не забуду. В кабинете снова стало тихо. Только шуршали пергаменты, да за окном гудели магические вентиляторы. А в углу потолка сидел серый паук и смотрел на всё это восемью глазами, запоминая каждую деталь для своего хозяина. Гарри больше не создавал ледяных пауков для шпионажа за мамой. Но старых не уничтожал. Они сидели по углам и наблюдали — тихо, незаметно, терпеливо. Как и их хозяин.Ревность материнского сердца Лили Поттер была взрослой женщиной. Она пережила войну, потерю мужа, одиночество, бессонные ночи над отчётами Министерства и бесконечные часы, проведённые в очереди к зубному целителю Гарри. Она думала, что знает о себе всё. Свои слабости. Свои пределы. Свои границы, которые не следует переступать. Она ошибался. Ревность, которая бушевала в её душе последние недели, была подобна пожару — неконтролируемому, жаркому, сжигающему всё на своём пути. Лили не узнавала себя. Каждый раз, когда Эмма прижимала Гарри к своей груди, внутри у неё что-то переворачивалось. Когда Кларисса целовала его в щёку — она сжимала ручку так сильно, что чернильница трещала. Когда эти девушки шутили про «когда вырастешь», ей хотелось выставить их вон вместе со всеми их пошлыми намёками и вечным запахом ванили. «Они не имеют права, — думала Лили, сидя за рабочим столом и слыша через приоткрытую дверь их смех. — Они чужие. Они не мать. Они не ночевали у его кроватки, когда у него резались зубы. Они не мыли его в ванночке. Они не лежали с ним в больнице, когда он в пять лет упал с лестницы. Они не имеют права». Но они имели. Потому что Гарри позволял. И это было самым болезненным. Гарри, её Гарри, который сторонился всех, кто пытался приблизиться, — он позволял этим девушкам обнимать себя, гладить, целовать. Он даже мурлыкал! Он закрывал глаза и таял в их руках, как тот самый серый лёд, который создавал своей магией. Лили видела это и чувствовала, как что-то острое вонзается в грудь. «Ты ревнуешь, — шептал внутренний голос. — Ты ревнуешь собственного сына к каким-то секретаршам. Ты больная». — Я не больная, — шептала Лили в ответ, но её губы дрожали. — Я просто… он мой. Только мой. Но Гарри не был только её. Он рос. Он взрослел. В его глазах появлялся тот самый блеск, который Лили когда-то видела у Джеймса, когда тот смотрел на неё в первые месяцы их отношений. Гарри смотрел на девушек иначе, чем раньше. Не как на странных взрослых тётенек, а как на… женщин. И Лили это убивало. Однажды, после особенно долгой сессии объятий с Эммой (та умудрилась продержать Гарри на коленях почти час, пока Лили подписывала какие-то бумаги), Лили не выдержала. Когда девушки ушли, она ворвалась в приёмную, где Гарри сидел на диване с красными щеками и растрёпанным хвостом. — Гарри Джеймс Поттер! — закричала она, и её голос эхом разнёсся по коридору. Гарри вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы мама кричала так громко. — Что? — спросил он, испуганно глядя на неё. — Что?! Ты спрашиваешь «что»?! — Лили подлетела к нему и схватила за плечи. Её глаза горели. — Ты сидел у неё на коленях! Она тебя целовала! Она гладила тебя по голове, как собачонку! А ты! Ты мурлыкал! Ты что, кошка?! — Мама, я… — Молчи! — Лили трясла его за плечи, сама не понимая, что делает. — Молчи, я не хочу ничего слышать! Это неправильно! Они не имеют права тебя трогать! Ты мой сын, понял?! Мой! Только мой! Гарри смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В его взгляде читались испуг, недоумение и… боль. Глубокая, тихая боль, от которой Лили сразу стало стыдно. — Прости, — прошептала она, отпуская его плечи и отступая на шаг. — Прости, я не знаю, что на меня нашло. Гарри молчал. Он опустил голову, и чёлка упала ему на глаза, скрывая выражение лица. — Ты накричала на меня, — тихо сказал он. — Я ничего не сделал плохого. Они сами ко мне приходят. Я не зову их. Я даже не прошу, чтобы меня трогали. — Я знаю, — Лили провела рукой по лицу. — Знаю. Прости, я… я просто… — Ревнуете? — спросил Гарри, поднимая голову. В его глазах, меняющих цвет от серого до тёмно-карего, стояли слёзы. Не скатившиеся, но готовые. — Вы ревнуете меня к ним? Как к игрушке, которую не хотите ни с кем делить? Лили не ответила. Потому что это была правда. — Я вам не игрушка, — Гарри встал с дивана. Он был ниже её на полголовы, но сейчас в нём чувствовалась такая сила — не физическая, а внутренняя, — что Лили невольно сделала шаг назад. — Вы моя мама. Я вас люблю. Но я не могу запретить другим людям быть ко мне добрыми. Я и так одинок. У меня никого нет, кроме вас и… и их. Они хотя бы смеются со мной. Хотя бы обнимают. Хотя бы делают вид, что я им нужен. Он развернулся и вышел. Не выбежал, не бросился вон — просто вышел, спокойно, с прямой спиной. Лили смотрела ему вслед и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Гарри, вернись, — позвала она, но дверь уже закрылась. Она опустилась на диван, где минуту назад сидел её сын, и уткнулась лицом в ладони. Диван ещё хранил его тепло — и запах. Тот самый, дыня и банан, от которого у Лили кружилась голова. «Что я делаю? — думала она. — Я кричу на него за то, что он позволяет себя любить? Какая же я дура». Она сидела так минут десять. Потом встала, нашла Гарри в коридоре — он сидел на подоконнике и смотрел в окно, поджав колени к груди. — Гарри, — сказала она мягко, подходя. — Я дура. Прости меня. Я не должна была кричать. — Вы просто меня любите, — ответил он, не оборачиваясь. — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Я… — Лили замолчала, подбирая слова. — Я боюсь тебя потерять. Ты — единственное, что у меня осталось. Когда я вижу, как тебя обнимают другие… мне кажется, что ты уходишь от меня. Что ты станешь им ближе, чем мне. Гарри повернул голову. Его глаза были сухими, но в них застыла такая взрослая, такая тяжелая грусть, что Лили захотелось упасть на колени. — Вы всегда будете моей мамой, — сказал он. — Это не изменится. Даже если кто-то меня обнимает, я всё равно вернусь к вам. Вы — мой дом. Лили заплакала. Тихо, беззвучно, прижимая ладонь ко рту. Гарри спрыгнул с подоконника, подошёл и обнял её. Она уткнулась носом в его макушку и вдохнула тот самый запах — дыня, банан, немного магии и много-много того, что было только у Гарри. — Я тебя люблю, — прошептала она. — Я вас тоже, — ответил он. — Даже когда вы кричите. Она рассмеялась сквозь слёзы. Он улыбнулся своей мягкой, чуть отстранённой улыбкой. — Идиотка, — сказала Лили, имея в виду себя. — Не ругайтесь, — попросил Гарри. Они вернулись в кабинет. Лили налила чаю, Гарри сел в своё кресло и взял книгу. Всё было как обычно. Но что-то изменилось. Лили поняла это, когда увидела, что сын не читает — он смотрит на неё поверх страницы, и в его взгляде, пронзительном и изучающем, читается вопрос: «Ты меня правда любишь? Или просто не хочешь отдавать никому?» Лили не знала ответа. И боялась его узнать. --- В ту ночь Гарри проснулся от тяжести. Кто-то лежал на нём. Не прямо, не плашмя, а так — полубоком, привалившись к его плечу и груди, обхватив его руками, словно плюшевого медведя. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу серебряные полосы. Гарри не испугался. Он узнал это дыхание — ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе. Узнал этот запах — цветы, молоко и что-то тёплое, домашнее. — Мама? — прошептал он. Лили не ответила. Она спала. Её голова лежала на подушке рядом с его, но так, что нос уткнулся в его макушку. Её волосы рассыпались по его плечу, щекотали шею. Одна её рука обнимала его за талию, другая лежала у него на груди — прямо над сердцем, которое, как назло, начало стучать быстрее. Гарри замер. Он не знал, когда она пришла. Не слышал, как открылась дверь, как скрипнули половицы. Лили просто… появилась. Как всегда, когда решала, что ей нужно быть рядом с ним. В последнее время она часто засыпала в его кровати. Сначала приходила «проверить, не замёрз ли», потом садилась на край, потом ложилась рядом «на минутку», а через час Гарри обнаруживал, что она спит, положив голову ему на плечо. Он не возражал. Он любил её тепло, её дыхание, её руки, которые во сне искали его и находили, прижимая к себе. Но сегодня она лежала на нём. Не рядом — на нём. И её грудь — мягкая, тёплая — прижималась к его боку, так что Гарри чувствовал каждый вдох. «Она спит, — подумал он. — Она просто не контролирует себя во сне. Это ничего не значит». Но его щёки всё равно горели. Он осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, укрыв её плечи, и закрыл глаза. Дыхание матери было ровным, успокаивающим. Она пахла так знакомо, так родно, что ненависть внутри него — вечная, холодная — снова затихла, свернувшись клубком. «Я люблю её, — подумал Гарри. — И, кажется, это единственное, что я умею любить по-настоящему». Он уснул. И не видел, как Лили открыла глаза. --- Лили не спала. Она притворялась. Она пришла в комнату Гарри час назад, когда он уже спал, и долго стояла у кровати, глядя на его лицо, освещённое луной. Он был таким красивым во сне — без очков, с расслабленными чертами, с губами, которые слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Его чёрные кудри разметались по подушке, как крылья ночной птицы. Бледная кожа казалась фарфоровой. Ресницы — длинные, тёмные — отбрасывали тени на скулы. «Красивый, — подумала Лили. — Слишком красивый для десяти лет. Слишком красивый для моего сына». Она легла рядом. Сначала просто на край, на расстоянии. Но тело тянулось к нему, как иголка к магниту. Она подвинулась ближе. Положила руку ему на талию. Прижалась носом к его макушке. И замерла. Запах. Боже, этот запах. Дыня и банан, как он сказал. Но не только. Что-то ещё — глубокое, тёплое, почти животное. То, что заставляло её сердце биться быстрее, а внизу живота разгораться странный, давно забытый огонь. «Это неправильно, — сказала она себе. — Это твой сын. Ты не должна так реагировать». Но тело не слушалось. Она прижалась к нему сильнее, обхватила его, положила голову ему на плечо. Его дыхание щекотало её щёку. Губы были так близко. Лили представила, что поцелует его. В губы. Не по-матерински, а по-настоящему — как целуют мужчину. И от этой мысли у неё перехватило дыхание. «Ты больная, — сказала она себе. — Ты ненормальная. Джеймс мёртв всего девять лет, а ты уже… не можешь спать без собственного сына? Ты хочешь его? Ты, мать его, хочешь своего ребёнка?» Она стиснула зубы, зажмурилась, приказала себе успокоиться. Но запах Гарри заполнял всё. Он был везде — в подушке, в одеяле, в воздухе. И Лили… ей нравилось. Ей было стыдно, мерзко, противно самой себе, но она не могла отрицать: Гарри был лучше Джеймса. Он был красивее. Джеймс был хорош собой — яркий, дерзкий, с вечной улыбкой и шальной искрой в глазах. Но Гарри… Гарри был словно вырезан изо льда древним скульптором. В нём было что-то от старинных портретов Блэков, что-то от чистокровной аристократии, что-то от тех тёмных лордов, о которых писали в запрещённых книгах. Его бледность, его кудри, его тонкие пальцы, его пронзительный взгляд — всё в нём кричало о том, что он необычен. И Лили хотелось прикасаться к этой необычности. Гладить, целовать, сжимать в объятиях так, чтобы он никогда не ушёл. «Ты ревновала к Эмме и Клариссе, — подумала Лили. — Потому что хотела быть на их месте. Потому что сама хотела ласкать его и слышать, как он мурлычет. Потому что… потому что он не твой только как сын. Он твой как…» Она не закончила мысль. Побоялась. Но, лёжа в темноте, прижимаясь к тёплому телу сына, она признала правду, от которой хотелось завыть: она хотела Гарри. Не как мать — как женщина. И это было ужасно. И это было сладко. «Что ты делаешь, Лили? — спросила она себя. — Ты переступаешь черту. Если ты продолжишь, то не сможешь остановиться». Но она уже не могла остановиться. Её рука скользнула по его спине, погладила по позвоночнику. Он вздохнул во сне и придвинулся ближе. Лили замерла, испугавшись, что он проснулся. Но нет. Он просто искал тепло, как котёнок. «Инцест — дело семейное», — пронеслась в голове глупая фраза, которую она когда-то услышала от Клариссы. Тогда она возмущалась. Теперь… теперь она понимала, почему эта фраза вообще появилась на свет. Она закрыла глаза и провалилась в сон, так и не отпустив сына. --- Утро наступило неожиданно. Солнце пробилось сквозь занавески, золотыми полосами легло на пол, на стены, на спутанные простыни. Гарри проснулся первым. Он чувствовал тяжесть на себе — мама всё ещё лежала, прижавшись к нему. Её дыхание было ровным, глубоким. Она спала. — Мама, — тихо позвал он. — Утро. Лили не ответила. Её ресницы дрогнули, но она не открыла глаза. Гарри улыбнулся — она всегда любила поспать подольше. Он осторожно попытался выскользнуть из-под неё, но Лили, не просыпаясь, обхватила его крепче и притянула к себе. Его голова оказалась прижатой к её груди — мягкой, тёплой, пахнущей молоком и цветами. — Мама, — повторил он, чуть громче. — Ммм, — она приоткрыла один глаз, посмотрела на него мутным спросонья взглядом и… улыбнулась. — Доброе утро, мой хороший. — Доброе утро. Вы спали в моей кровати. — А ты против? — она провела пальцами по его щеке. — Нет, — честно ответил Гарри. — Просто… вы хозяйничаете. — Я везде хозяйничаю, — она зевнула, потянулась, и её тело изогнулось, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ты мой сын. Твоя кровать — моя кровать. — Логично, — Гарри усмехнулся. Наступила тишина. Тёплая, уютная, полная солнечного света и утренней неги. Лили смотрела на Гарри, Гарри смотрел на Лили. Их лица были так близко, что Гарри мог пересчитать её ресницы. — Ты очень красивый, — вдруг сказала Лили. — Я тебе когда-нибудь это говорила? — Много раз. — Недостаточно. — Она взяла его лицо в ладони, большие пальцы погладили скулы. — Ты красивый, умный, сильный. Ты мой самый лучший мальчик. Ты лучше всех, кого я знала. — Даже лучше папы? — спросил Гарри и сам удивился вопросу. Лили задумалась на секунду. Потом кивнула. — Даже лучше папы. Не говори никому. — Не скажу. Лили наклонилась и поцеловала его в лоб. Потом в щёку. Потом в другую щёку. Потом в кончик носа. Потом в подбородок. Гарри замер, не зная, куда деваться. Она целовала его везде — мягко, нежно, чуть влажно, оставляя на его коже следы своей помады. — Мама, вы… — начал он. — Что? — она отстранилась, глядя ему в глаза. — Я тебя целую. Я имею право. Я твоя мать. — Но так много… — Ничего не много. — Она снова наклонилась и на этот раз поцеловала его в уголок губ. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя целовали. Ты заслуживаешь всё самое лучшее. Гарри покраснел. Его сердце колотилось где-то в горле. А потом Лили поцеловала его в губы. Коротко. Легко. Без языка. Как целуют близкие люди — не страстно, а нежно. Просто прикосновение губ к губам, длиной в одну секунду, не больше. Но для Гарри эта секунда растянулась в вечность. Он почувствовал её тепло, её дыхание, её вкус — кофе и мёд. Мир перевернулся, остановился, а потом снова завертелся с бешеной скоростью. — Что… — прошептал он, когда она отстранилась. — Поцелуй, — спокойно ответила Лили. — Современные мамы часто так делают. Когда их сыновья очень красивые. И когда им не хватает мужского внимания. — Но вы… вы же мой… — Я твоя мама. И я хочу, чтобы ты знал, что тебя любят. По-настоящему. Не как те секретарши, которые шутят про постель и обещают научить всякому. Я люблю тебя так, как никто другой. Она снова поцеловала его. На этот раз дольше. Всё так же — без языка, без страсти, но с такой нежностью, что у Гарри потекли слёзы. — Не плачь, — Лили вытерла большим пальцем его щёку. — Не надо. — Я не плачу, — всхлипнул он. — Просто… никто меня никогда так не целовал. — Значит, я буду первой. И единственной, если ты захочешь. Гарри не знал, что ответить. Он просто обнял её и прижался щекой к её груди. Его руки скользнули по её спине, сжались в замок. — Мама, — прошептал он. — А что, если я тоже хочу вас целовать? — Целуй, — разрешила она. Гарри поднял голову, посмотрел в её зелёные глаза — такие же, как у него самого — и поцеловал. Неловко, неумело, чуть криво, но искренне. Губы Лили были мягкими и тёплыми. Она не отстранилась, не засмеялась, не сказала, что он делает что-то не так. Она просто приняла его поцелуй и ответила — таким же лёгким, материнским, нежным. — Видишь? — сказала она, когда они отстранились. — Ничего страшного. — Ничего страшного, — повторил Гарри, чувствуя, как всё тело горит. Они лежали в обнимку ещё минут десять. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотым светом. Гарри гладил маму по спине, перебирал её волосы — длинные, мягкие, пахнущие ромашкой. Лили мурлыкала — теперь уже она мурлыкала, как кошка, которую гладят по шёрстке. — Нам пора вставать, — сказала она наконец. — У тебя уроки. У меня работа. — Не хочу, — капризно сказал Гарри. — Я тоже не хочу. Но мы взрослые люди. — Я не взрослый. Мне почти одиннадцать. — Это уже почти взрослый. По крайней мере, для поцелуев. Гарри покраснел и отвернулся. Лили рассмеялась и чмокнула его в плечо. — Вставай, соня. Я сделаю оладьи. Она начала подниматься, но Гарри, неожиданно для себя, дёрнулся. Его рука, которой он обнимал её за талию, скользнула выше, и пальцы случайно коснулись её груди — мягкой, упругой, той самой, о которой говорила Кларисса. Гарри отдёрнул руку так быстро, будто обжёгся. — Ой, — сказал он. — Простите. Я… я случайно. Я не хотел. Я… Он залился краской, покраснели даже уши, он спрятал лицо в подушку, бормоча: «Простите, простите, простите, я не специально, я не хотел вас обидеть». Лили смотрела на это представление секунду, другую. Потом улыбнулась — не насмешливо, а тепло, почти ласково. — Гарри, — сказала она. — Ммм? — Посмотри на меня. Он не посмотрел. Он зарылся в подушку ещё глубже. — Гарри, — повторила она твёрже. Он поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз (нет, не от слёз — от стыда и пота, он не плакал, он просто… перенервничал). Глаза огромные, испуганные. — Я не обиделась, — сказала Лили. — Я вообще не обижаюсь на такие вещи. Ты случайно. Я понимаю. — Но… это же… грудь… — Грудь, — подтвердила она. — Она есть у женщин. Она мягкая. Её можно трогать. Не всем, конечно, но сыну — можно. Особенно если случайно. — А если не случайно? — вырвалось у Гарри, и он сам испугался своих слов. Лили замерла. Повисла тишина. Гарри уже открыл рот, чтобы извиниться, взять слова обратно, сказать, что он пошутил, что ничего такого не имел в виду… Но Лили не дала ему сказать. Она подалась вперёд, взяла его лицо в ладони и поцеловала — в губы, крепко, надолго, заставляя замолчать. Он замер. Глаза расширились. Сердце остановилось. А потом Лили отстранилась и прошептала: — Не спрашивай таких вопросов, на которые ты не готов услышать ответ. Понял? Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — А теперь — вставай. Оладьи стынут. Лили выбралась из кровати, поправила ночную рубашку (которая задралась почти до талии, обнажая длинные ноги) и вышла из комнаты, не оглядываясь. Гарри остался сидеть на кровати, прижимая подушку к груди, чувствуя, как горят губы, и не понимая, что только что произошло. «Она поцеловала меня, — думал он. — Она поцеловала меня в губы. Дважды. И когда я коснулся её груди, она не рассердилась. Она сказала, что сыну можно». Он закрыл лицо руками и застонал. — Что происходит? — прошептал он в ладони. — Что со мной происходит? Что с ней происходит? Серый паук, сидевший на потолке, спустился на нити и сел ему на плечо. Гарри погладил его — машинально, не глядя. — Ты всё видел? — спросил он. Паук замурлыкал. — Думаешь, это нормально? Паук потёрся о его шею. — Идиот, — сказал Гарри себе. — Ты идиот. Но тебе нравится. Тебе очень нравится. Он встал, надел очки (для красоты), натянул свою чёрную водолазку и пошёл на кухню, где Лили уже пекла оладьи и напевала какую-то мелодию. — Пришёл? — спросила она, не оборачиваясь. — Да. — Садись. Сейчас будет готово. Гарри сел за стол. Лили поставила перед ним тарелку с горкой оладьев, политых мёдом. Потом наклонилась и поцеловала его в макушку. — Всё хорошо? — спросила она тихо. — Всё хорошо, — ответил Гарри, глядя в тарелку. Они позавтракали в тишине. Но эта тишина была не неловкой, а какой-то новой — наполненной тем, что произошло утром, и тем, что ещё должно было случиться. Лили то и дело поглядывала на сына, а он — на неё. Их взгляды встречались, и оба быстро отводили глаза, краснея. «Что мы делаем? — думала Лили. — Зачем я целую его в губы? Зачем он спрашивает про грудь? Мы сходим с ума». «Что мы делаем? — думал Гарри. — Почему я хочу, чтобы она целовала меня снова? Почему мне так хорошо, когда я к ней прижимаюсь?» Ответы витали в воздухе, но никто не решался их произнести. А за окном падал снег. И луна, бледная, зимняя, улыбалась своим холодным светом, наблюдая за тем, как в маленьком доме в Годриковой Впадине мать и сын переступали черту, которую никто не должен переступать. Или всё-таки должен? Инцест — дело семейное. Так говорят. Лили усмехнулась этой мысли, вытирая тарелки. — Что смешного? — спросил Гарри. — Ничего, — ответила она, глядя на него и чувствуя, как в груди разливается тепло. — Просто думаю, что жизнь — странная штука. — Ещё какая странная, — согласился Гарри и, осмелев, подошёл и обнял её со спины, положив подбородок на плечо. Лили замерла. Потом накрыла его руки своими. — Ты мой, — сказала она шёпотом. — Я ваш, — ответил он. И они стояли так, под звук кипящего чайника и шорох снега за окном, пока мир снаружи ждал, когда они наконец решат, кто они друг другу. Мать и сын. Или что-то большее.