Странно это все…Но поговорить все же надо было…

Запутанный клубок Гарри шёл к замку медленно, будто нехотя. Снег скрипел под ногами, луна светила в спину, длинная тень тянулась впереди, как указатель: «Ты идиот, Поттер. Полный идиот». Он не спорил. Он чувствовал себя именно так. Губы всё ещё горели. Лили целовала так, будто хотела оставить клеймо — не засос на шее, а след в душе. Гарри провёл языком по нижней губе, ощутил привкус её помады — тёмно-вишнёвой, сладкой, чуть горьковатой. Она сказала, что будет ждать до четырнадцати. Она сказала, что научит всему. Она сказала... много чего. Слишком много. — Я не справлюсь, — прошептал он в пустоту. — Со всеми вами. Ни хрена не справлюсь. Он остановился у входа в замок, прислонился спиной к холодному камню. Мысли лезли в голову, как тараканы — противные, цепкие, неистребимые. --- Гермиона Грейнджер. Отличница. Правильная до зубовного скрежета. Гарри не видел в ней ни капли того, что могло бы его привлечь. Волосы — кудрявое гнездо. Внешность — не то чтобы дурнушка, но... серая мышь. Она старалась, спорила, доказывала, что она умнее всех. А он смотрел на неё и думал: «Ну, девушка. Ну, есть. И что?» — Она мне как парта, — сказал себе Гарри. — Твёрдая, деревянная, местами царапается. Но сесть можно. Он не хотел её обижать. Она была добра к нему, искренне переживала, лезла с советами. Но когда он смотрел на Гермиону, его сердце не билось чаще. В штанах не становилось тесно. Он просто чувствовал... пустоту. Равнодушие. Как к книге, которую прочитал и поставил на полку. «Ты ничего для меня не значишь, Грейнджер, — подумал он, и ему стало немного стыдно. — Но ты этого не заслуживаешь. Извини». --- Дафна А вот с Гринграсс всё сложнее. Намного. Гарри закрыл глаза, и перед ним возникло её лицо — бледное, с голубыми глазами, с серебристыми волосами, которые пахли лавандой. Она не была красивой в привычном смысле — не сексуальной, не яркой. Но в ней было что-то... нежное. Домашнее. Как тёплый плед, в который укутываешься в холодную ночь. — Она — подруга, — сказал себе Гарри. — Просто подруга. Которая случайно целовалась со мной пять раз. Которая падала на меня в коридорах. Которая была на руках. Которая... Он вспомнил её губы. Как они касались его губ — в классе трансфигурации, в коридоре, после того, как Рон в очередной раз влетел в неё. Дафна целовалась неумело, но... приятно. Очень приятно. Её губы были мягкими, тёплыми, и в них чувствовалась какая-то детская робость, которая заставляла Гарри хотеть большего. — Дружба, — повторил он, но голос дрогнул. — Мы играем в дружбу. А за ширмой — чёрт знает что. Горячее. Очень горячее. Он представил, как они с Дафной не отстраняются, а продолжают целоваться. Как её руки скользят по его спине, как он прижимает её к стене, как... Гарри мотнул головой, отгоняя картинку. — Хватит, Поттер. Она — подруга. И всё. Но он знал, что врёт. Друзья не смотрят так, как смотрит на него Дафна. С надеждой. С болью. С вопросом: «Почему не я?» --- Драцина А эта — без тормозов. Совсем. Драцина Малфой лезла к нему, как кролик на морковку. Ей было плевать, что он занят. Плевать, что у него есть таинственная Лили. Плевать на приличия, на этикет, на то, что скажут люди. Она хватала его за руку, за мантию, за талию — везде, где могла дотянуться. Она кричала на загонщиков, которые бросали в него бладжеры. Она мазала ему царапины мазью. Она стояла под душем и думала о нём — Гарри знал. Он чувствовал. Его ледяная магия улавливала чужое желание, как радар. — Она не знает слова «нет», — пробормотал Гарри. — Для неё отрицания не существует. Если она захочет — она возьмёт. Но в этом была и своя прелесть. Драцина была как огонь — яркая, жаркая, опасная. С ней не соскучишься. Она могла поцеловать его посреди тренировки, а потом сделать вид, что ничего не было. Она могла назвать его «милым» перед всем классом, а через минуту обозвать идиотом. Гарри не понимал, что чувствует к ней. Влечение? Да. Интерес? Да. Желание? Чёрт, да. Но любил ли он её? Нет. Наверное. Он не был уверен. — Ты — головная боль, Малфой, — сказал он мысленно. — Но без тебя было бы скучно. --- Лили А потом была Лили. Самая красивая. Самая желанная. Самая запретная. Гарри любил её так, как не любил никого. С детства. С рождения. Она была его матерью, его защитой, его домом. А потом стала чем-то большим — его женщиной, его любовницей, его будущим. Когда они целовались, он забывал обо всём — о школе, о девчонках, о магии. Он чувствовал только её — её губы, её руки, её дыхание. Но... — Она слишком сильно меня любит, — прошептал Гарри, глядя на луну. — Слишком сладко. Слишком навязчиво. Она душит меня своей любовью. Как одеялом, которое натянули до подбородка. Лили ревновала его к Дафне, к Драцине, к Гермионе — ко всем. Она приехала в Хогвартс не столько смотреть на дуэли, сколько следить за ним. Она выследила его в саду, набросилась, как голодная волчица, целовала, шептала про секс в четырнадцать лет. И Гарри... Гарри хотел этого. Хотел до дрожи в коленях. Но что-то внутри сопротивлялось. — Она — моя мать, — сказал он себе, и это прозвучало глупо даже для него самого. — Мать. Которая целует меня в губы и обещает научить всякому. Это ненормально. Это... инцест. Но инцест его не пугал. Он давно перешагнул эту черту, ещё когда Лили впервые поцеловала его в губы в тот день, после ритуала. Его пугало другое — её одержимость. Гарри боялся, что однажды любовь Лили задушит его окончательно, превратит в марионетку, в игрушку, в вещь. — Я не хочу быть вещью, — прошептал он. — Я хочу быть... самим собой. Он любил Лили. Но иногда ему хотелось побыть одному. Или с Дафной — просто поговорить. Или с Драциной — поругаться. Или даже с Гермионой — поспорить о книгах. Ему хотелось жить своей жизнью, а не её жизнью, где он был центром вселенной. — Эгоист, — сказал он себе. — Ты эгоист, Поттер. Она отдала тебе всё — память о муже, свою молодость, свою свободу. А ты ноешь, что она слишком тебя любит. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. — Всё сложно, — подвёл он итог. — Со всеми сложно. --- Гарри оттолкнулся от стены, вошёл в замок. В коридорах было пусто — ученики сидели в гостиных, праздновали победу Слизерина. Он прошёл мимо портретов, которые притворялись спящими, свернул в боковой коридор, ведущий к подземельям. — Поттер! — раздался голос откуда-то сверху. Он поднял голову. На лестнице стояла Дафна — в пижаме и мантии, накинутой поверх. Волосы распущены, глаза встревожены. — Ты чего не в гостиной? — спросил Гарри, останавливаясь. — Я ждала тебя. Драцина сказала, что ты ушёл гулять, и не вернулся. Я испугалась. — Не бойся, — он криво улыбнулся. — Я живой. Дафна спустилась, подошла ближе. В лунном свете, который пробивался через окно, она выглядела... другой. Не такой, как днём — уверенной, насмешливой. Сейчас она была уставшей, уязвимой. — Гарри, — сказала она, — с тобой всё в порядке? — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, да. А может, и нет. — Ты хочешь поговорить? — Не сейчас, — он покачал головой. — Спасибо, что ждала. Иди спать. Завтра много дел. Дафна хотела что-то сказать, но передумала. Она кивнула, коснулась его руки — коротко, почти невесомо — и ушла. Гарри смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается тепло. Не то, которое он чувствовал рядом с Лили — обжигающее, всепоглощающее. А другое — тихое, уютное, как свет от камина. — Чёрт, — прошептал он. — Почему всё так сложно? Он побрёл в спальню, бросил мантию на стул, упал на кровать, не раздеваясь. Внутри шёл бой — Лили, Дафна, Драцина, Гермиона. Все они были в его голове, и у каждой были свои глаза, свои губы, свои обещания. — Я не знаю, чего хочу, — признался он потолку. — Я хочу всех. И никого. Я хочу быть с Лили, но боюсь задохнуться. Я хочу дружить с Дафной, но её губы... Я хочу послать Драцину подальше, но она приходит снова. А Гермиона... Гермиона просто есть. Как мебель. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором возникла Лили — в лунном свете, с распущенными волосами, с губами, которые шептали: «Я научу тебя всему». — Четырнадцать лет, — прошептал Гарри. — Три года. Я выдержу. Наверное. Он не был уверен. Но что-то подсказывало ему: эти три года будут самыми длинными в его жизни. И самыми сладкими.Крик самой зимы Гарри провалился в сон мгновенно — как в чёрную воду, которая сомкнулась над головой, не дав даже вздохнуть. Он не чувствовал постели, не слышал дыхания соседей по спальне. Только тишина. И холод. Он открыл глаза. Большой зал Хогвартса был пуст. Четыре длинных стола исчезли, стулья исчезли, даже учительский стол — только голые каменные плиты, покрытые тонким слоем инея. Потолок не отражал небо — он был серым, мёртвым, как свинцовая пластина. Свечи не горели. Факелы на стенах погасли. Единственным источником света была луна — холодная, далёкая, не греющая. — Эй! — крикнул Гарри. — Есть кто? Тишина. Его голос прозвучал глухо, будто он кричал в подушку. Никто не отозвался. Он пошёл к выходу. Шаги эхом разносились по залу, отскакивали от стен, множились, возвращались обратно чужими шорохами. В коридорах было так же пусто. Портреты на стенах зияли чёрными провалами — краска осыпалась, холсты сгнили. Даже они ушли. — Всё, что угодно, только не это, — прошептал Гарри. Он боялся тишины. Всегда боялся. В детстве, когда Лили уходила на работу, он сидел в углу своей комнаты, обхватив колени, и слушал — не вернётся ли кто. Никто не возвращался. Тишина душила его тогда. И сейчас она вернулась — старая, знакомая, липкая, как паутина. Гарри свернул в боковой коридор, потом в другой. Пусто. Пусто. Пусто. Даже призраки исчезли. Даже Полтергейст Пивз не носился со своими бомбошками. — Ну же, — сказал он, сжимая палочку (палочка была в руке, хотя он не помнил, чтобы доставал её). — Выходите. Я знаю, что это сон. Я сплю. Но сон не кончался. Голоса появились из ниоткуда. Они шуршали, как крылья летучих мышей, шептали, перетирали, смеялись. Гарри не видел говорящих, но знал — они здесь. За стенами. За углами. Под полом. Везде. — Поттер идёт, — прошелестел первый голос — женский, ехидный, неузнаваемый. — Слышала, он ещё тот бабник, — ответил второй. — Трётся сразу с тремя. А сам заглядывается на четвёртую. — На мамочку свою, — третий голос засмеялся, и смех был похож на звон разбитого стекла. — На родную мать. Инцест, он такой... — А она старая карга, которая приворожила его, — добавил четвёртый. — Омолодилась, думает, теперь не видно, что ей под сорок. — Ей тридцать три, — возразил Гарри, но голоса его не услышали. Или сделали вид, что не слышат. — Грязнокровка она, как и её сынок. Малфои чище будут. — Зато у Гринграсс сиськи больше. — А у Малфой — характер. Ни одна не выдержит такого муженька. — Он всех их заморозит. И мамочку. И девок. Ледяной Поттер. Бессердечный. Гарри побежал. Коридоры растягивались, закольцовывались, он снова оказывался в Большом зале, снова в пустых коридорах, снова слышал голоса, которые издевались над ним, над Лили, над Дафной, над Драциной, над Гермионой. Он не мог их заткнуть. Не мог убежать. Не мог проснуться. — Хватит! — закричал он, останавливаясь посреди коридора. — ХВАТИТ! Голоса смолкли. Тишина стала такой плотной, что уши заложило. А потом стены, пол, потолок — всё исчезло. Гарри моргнул — и оказался в белой комнате. --- Здесь не было стен. Не было пола. Не было потолка. Только бесконечная, безмолвная пустота, заполненная белым светом — холодным, неживым, как свет от люминесцентной лампы в морге. Гарри стоял посреди этой пустоты, и его тело не отбрасывало тени. — Где я? — спросил он, но голос утонул в вакууме. И тогда оно появилось. Не из воздуха. Не из пола. Не из света. Из небытия. Материя сгустилась, спрессовалась в точки, которые разбежались в разные стороны, собираясь в форму, не поддающуюся описанию. Гарри смотрел и не верил своим глазам — потому что то, что он видел, не могло существовать. Ни в природе. Ни в магии. Ни в кошмарах. Существо было огромным. Оно занимало всё пространство перед Гарри, хотя он не мог определить его размеры — рядом с ним исчезали понятия «далеко» и «близко». Тело Существа не было плотью. Оно состояло из вывернутых наизнанку, окостеневших от холода рёбер — сотен, тысяч рёбер, сросшихся в причудливую конструкцию, похожую на клетку, внутри которой пульсировала пустота. Между рёбрами торчали осколки — костяные, ледяные, металлические — не Гарри не мог понять. Они стягивали конструкцию воедино, как нити, сшивающие мёртвую ткань. Существо не парило и не дышало. Оно просто висело в вакууме вечной мерзлоты, как забытый всеми богами скелет. Его тело — если это можно было назвать телом — не двигалось, но Гарри чувствовал, что оно живёт. Дышит. Мыслит. На своей, чужой, ледяной частоте. Глазниц у него не было. Там, где должны были быть глаза, зияли две чёрные дыры — абсолютные, бездонные, в которых не было даже ненависти. Только зияющая чернота небытия. Гарри заглянул в них на секунду и чуть не упал — его сознание заскользило по краю бездны. Над правым верхним углом этой белой комнаты-не-комнаты светила луна. Но это была не та луна, которую Гарри знал — не круглая, не серебряная, не добрая. Это был холодный, бездушный глаз мёртвого светила, безразлично взирающий на то, что осталось от древнего кошмара. Свет падал на Существо, но не освещал его — только подчёркивал пустоту. Воздух вокруг превратился в лёд. Гарри чувствовал, как он ложится на плечи, на лицо, на ресницы. Иней затягивал палочку, пальцы немели. Пространство было пронизано абсолютной, могильной тишиной — такой, в которой даже время остановилось, потому что здесь больше нечему было дышать. Гарри понял: это памятник абсолютной пустоте. И ледяному забвению. Место, где даже самый жаркий огонь умер бы навсегда. И впервые в жизни он испытал животный страх. Не тот страх, который заставляет бежать. Не тот, который заставляет кричать. А тот, от которого тело становится чужим — язык прилипает к нёбу, колени подкашиваются, сердце пропускает удар и замирает. Гарри смотрел на Существо и не мог шевельнуться. Не мог дышать. Не мог думать. Оно смотрело на него пустыми глазницами. И Гарри понял, что оно видит. По-своему. Как видит пустота. — Кто… кто ты? — выдавил он. Существо не раскрыло рта. У него не было рта. Но звук появился — отовсюду, изнутри, снаружи, из самого льда, сжавшего пространство. Это был не голос. Это был крик зимы. Хруст льда. Вой вьюги. Скрежет вечной мерзлоты. — Рано, — сказало Существо. Одно слово. Один звук. Гарри не понял, что оно имело в виду. Рано для чего? Для смерти? Для встречи? Для того, что должно было случиться? Существо не ответило. Оно просто стояло — висело — существовало — и ждало. Гарри почувствовал, как его тело начинает замерзать изнутри. Лёд поднимался по ногам, по рукам, по позвоночнику, достиг сердца. Сердце — его медленное, тяжёлое сердце — начало покрываться инеем. — Нет, — прошептал он. — Не сейчас. Существо склонило голову — или то, что было у него головой. Это движение заняло вечность. А потом оно исчезло. Вместе с белой комнатой, вместе с пустотой, вместе с мёртвой луной. Гарри остался в черноте. И провалился глубже. --- Он проснулся с криком. Собственный голос разорвал тишину спальни, и Гарри почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо. Блейз Забини. Сосед по кровати. — Поттер! Поттер, очнись! — Блейз был бледен, его глаза расширены. — Ты весь синий! Гарри сел. Всё тело болело — невыносимо, как будто его кости перемололи в ледяной фарш. Он посмотрел на свои руки — кожа была синей, почти чёрной, с белыми разводами инея. Иней покрывал его грудь, шею, лицо, даже волосы — они слиплись в сосульки. — Холодно, — прошептал Гарри, хотя он никогда не жаловался на холод. — Я сейчас! — Блейз сорвался с места, побежал к выходу. — Я позову Снейпа! — Не надо, — Гарри хотел остановить его, но сил не было. Он упал обратно на подушку, чувствуя, как лёд внутри него трещит. В спальню вбежал Снейп — чёрный халат, всклокоченные волосы, злые глаза. Он что-то крикнул, взмахнул палочкой, и над кроватью Гарри вспыхнул зелёный свет. Тепло разлилось по телу, иней начал таять, кожа порозовела. — Поттер, — Снейп навис над ним, схватил за подбородок, повернул лицо к свету. — Что с вами случилось? — Сон, — выдохнул Гарри. — Просто сон. — Сон, от которого вы покрылись инеем? — Снейп прищурился. — Сон, который чуть не убил вас? — Не знаю, — честно сказал Гарри. Снейп отпустил его, выпрямился. Посмотрел на остальных мальчишек, которые жались по углам, испуганные. — Всем спать, — приказал он. — Поттер идёт в лазарет. — Нет, — Гарри покачал головой. — Я никуда не пойду. Я в норме. — Вы синий. Вы покрыты инеем. Вы чуть не превратились в ледышку в собственной постели. Это не «норма», Поттер. — Я сказал — нет, — Гарри сел, отряхнул лёд с одеяла. — Я справлюсь. Это моя магия. Я сам её контролирую. — Контролируете? — Снейп усмехнулся. — Ваша магия чуть не убила вас. Это не контроль. Это саморазрушение. — Пусть так, — Гарри поднял на него глаза. Серые, ледяные, почти белые. — Но я остаюсь здесь. Снейп смотрел на него долго. Потом кивнул, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. — Завтра поговорим, — бросил он на прощание. Гарри остался сидеть на кровати, сжимая одеяло в кулаках. Сердце — его медленное, тяжёлое сердце — билось где-то в горле. Он всё ещё чувствовал холод. И пустоту. И взгляд небытия. — Рано, — прошептал он. — Рано для чего? Ответа не было. Только тишина — такая же, как во сне.Танец для ледяного принца Пар вырывался изо рта Гарри даже в спальне. Даже у камина. Даже когда он натянул на себя три одеяла и закутался в шарф. Его тело превратилось в кусок льда, который отказывался таять. Профессора сказали: «День отдыха. Приди в себя». Они не понимали, что он никогда не будет «в себе». Он был другим. Другим с рождения, а теперь — ещё и другим. Белые пряди в чёрных кудрях, стеклянные глаза, которые смотрели сквозь людей, словно их не существовало. И холод. Вечный холод. — Поттер, ты как? — спросил Блейз Забини, заглядывая в комнату. — Живой, — ответил Гарри, хотя сам не был уверен. — Ты выглядишь как… не знаю. Как призрак. — Я выгляжу нормально, — огрызнулся Гарри, но без злости. — Оставь меня. Я хочу побыть один. Блейз пожал плечами и ушёл. Гарри остался сидеть на кровати, глядя на свои руки — бледные, с синими прожилками, которые проступали под кожей, как морозные узоры на стекле. Он подышал на ладони, но пар не согрел. Он уже не согревал. — Что со мной происходит? — прошептал он. Ответа не было. --- Бал Рождественский бал в Хогвартсе — это было нечто. Старшекурсники готовились к нему за неделю: платья, причёски, туфли, бабочки. Младшим же курсам было сказано: «Сидите тихо, ешьте, смотрите и радуйтесь жизни, потому что вы ещё маленькие». Дафна и Драцина, узнав об этом, чуть не устроили бунт. — Это несправедливо! — заявила Драцина, сверкая глазами. — Я умею танцевать лучше любой старшекурсницы! — Мы тоже хотим танцевать! — добавила Дафна. Гарри, сидевший в стороне и чистивший палочку, равнодушно заметил: — Танцуйте. Кто вам запретит? — Обычаи, Поттер, — фыркнула Драцина. — Традиции. Дурацкие правила приличия. — Тогда не жалуйтесь, — он пожал плечами и ушёл готовиться. --- К вечеру Гарри оделся. Не потому, что хотел кого-то впечатлить. Просто так требовал дресс-код. Чёрные брюки — идеально отглаженные, сидели как влитые. Чёрные туфли — блестящие, без единой пылинки. И рубашка... полупрозрачная чёрная рубашка, которая просвечивала при свете свечей, открывая взгляду его пресс — жилистый, рельефный, совсем не детский. Гарри посмотрел на себя в зеркало — белые пряди в кудрях стали заметнее, глаза — бледнее, почти прозрачные. Он прикрепил к мантии герб Слизерина, змею, которая свернулась в серебряном кольце. И вышел. Коридоры Хогвартса были украшены. Еловые гирлянды, серебряная мишура, зачарованные снежинки, которые кружились над головами, не тая. В Большом зале играла музыка — медленная, тягучая, как старая шарманка, которую завели на прощание. Старшекурсники кружились в танце, их платья переливались, фраки блестели, и весь этот карнавал казался Гарри чужим. Он сел за стол Слизерина, взял бокал с тыквенным соком, принялся наблюдать. Дафна и Драцина сидели рядом и злобно сверлили взглядами танцующих. Гермиона что-то читала в углу — даже в праздник не могла оторваться от книг. Гарри не хотел ни с кем говорить. Он думал о своём. О контроле. О ненависти, которая напомнила о себе. О Существе, которое сказало «Рано». Рано для чего? Для смерти? Для превращения? Для того, чтобы стать тем, кем он должен стать? — Мистер Поттер? Голос вырвал его из размышлений. Гарри поднял голову. Перед ним стояла девушка. На вид лет четырнадцать-пятнадцать, с четвёртого курса Когтеврана. Невысокая, хрупкая, с каштановыми волосами, собранными в низкий пучок, и большими карими глазами, в которых горел огонь. На ней было простое зелёное платье без украшений, но в этой простоте было что-то изящное. Она не носила пышных юбок и бриллиантов. Она была похожа на тень, которая вдруг решила стать явью. — Вы ко мне? — спросил Гарри. — К вам, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было кокетства — только искреннее любопытство. — Меня зовут Анна. Я с четвёртого курса Когтеврана. — Гарри Поттер, — представился он, хотя она, конечно, знала. — Я знаю, — она сделала шаг ближе. — Вы сегодня... выглядите иначе. — Как? — Как ледяной принц из старых сказок, — она не отвела взгляда. — Красиво. Но холодно. — Мне часто говорят, что я холодный, — он пожал плечами. — Это правда. — Я не боюсь холода, — она протянула руку. — Потанцуете со мной? Гарри посмотрел на её ладонь, на тонкие пальцы, на серебряное кольцо на среднем пальце. Вспомнил слова Лили: «Если женщина сама приглашает тебя на танец, ты должен согласиться как мужчина». Он не знал, откуда у неё этот старомодный кодекс чести, но спорить не стал. — Я плохо танцую, — предупредил он, принимая её руку. — Я хороший учитель, — ответила Анна. --- Она привела его к краю танцевальной площадки, где не было толчеи. Музыка играла медленную, почти печальную, и Гарри чувствовал себя неловко. Он не танцевал ни с кем, кроме Лили. Но Анна была спокойна, уверена, и её спокойствие передавалось ему. — Положите руку мне на талию, — сказала она. — Не бойтесь, я не кусаюсь. Гарри положил. Ладонь легла на тонкую ткань платья, под которой угадывалось тепло. Анна положила свою руку ему на плечо, второй взяла за руку. — Смотрите мне в глаза, — попросила она. — Не на ноги. На ноги буду смотреть я. — Что вы хотели? — спросил Гарри, делая первый шаг. — Анна усмехнулась. — Я просто девушка, которая давно хотела с вами поговорить. — Я неинтересный собеседник. — Вы лжёте, — она повела его в танце, легко, почти невесомо. — Вы — самый интересный человек в этой школе. Просто вы не любите показывать. — Откуда вы знаете? — Я наблюдаю, — её карие глаза встретились с его стеклянными. — Я учусь на Когтевране. Мы, вороны, любим смотреть и делать выводы. А вы, мистер Поттер, даёте много пищи для выводов. — Например? — Например, вы не такой, каким кажетесь, — она чуть склонила голову набок, и прядь упала ей на щёку. — Все думают, что вы холодный, надменный, опасный. А вы просто... устали. И замерзли. И очень одиноки. Гарри споткнулся. Анна поддержала его, не давая упасть. — Я не одинок, — возразил он. — Каждый одинок, — она улыбнулась грустно. — Даже когда рядом люди. Особенно тогда. Они замолчали. Танец кружил их по залу, но Гарри не замечал никого вокруг. Только её. Только её тёплые руки, её внимательный взгляд, её спокойствие, которое почему-то не раздражало. — Вы всегда такая смелая? — спросил Гарри, когда они сделали круг. — Смелая? — Анна удивилась. — Я просто делаю то, что хочу. А я хотела с вами поговорить. Давно. Но вы всегда окружены — то Малфой, то Гринграсс, то Грейнджер. А сегодня вы были один. Я и подошла. — И о чём вы хотели поговорить? — О том, что с вами происходит, — она не отвела взгляда. — Вы знаете, что у вас волосы побелели? И глаза стали странными? — Знаю. — Вас это не пугает? — Я не боюсь ничего, — сказал Гарри, и это была правда. — Кроме одного. — Чего? — Превратиться в лёд и больше никогда не почувствовать тепла. Анна остановилась. Музыка продолжала играть, но они замерли посреди зала, глядя друг на друга. — Вы не превратитесь, — сказала она тихо. — Потому что кто-то всё равно вас греет. Даже если вы этого не замечаете. — Кто? — Не важно, — она улыбнулась и снова повела его в танце. — Важно, что вы не один. Правда. Гарри ничего не ответил. Они танцевали молча, но это молчание было не тяжёлым — уютным, как плед у камина. Анна пахла ванилью и сухими травами, её пальцы были тёплыми, и это тепло проникало сквозь его ледяную кожу. — Анна, — позвал он. — Да? — Почему вы не спросили меня о шраме? Все всегда спрашивают о шраме. Или о родителях. Или о том, почему я в Слизерине. А вы — нет. — Потому что меня это не интересует, — она пожала плечами. — Шрам — это просто след. Родители — это прошлое. А факультет... вы сами выбрали свой путь. Мне не нужно знать почему. Мне достаточно, что вы есть. — Странная вы, — сказал Гарри. — Я — ворона, — она усмехнулась. — Мы все странные. Они танцевали ещё долго. Анна не задавала лишних вопросов, не лезла в душу, не требовала ответов. Она просто была рядом — тёплая, спокойная, загадочная. И Гарри впервые за долгое время почувствовал, что может расслабиться. Не контролировать свою магию. Не бояться, что лёд вырвется наружу. Просто... танцевать. — Спасибо, — сказал он, когда танец закончился. — За что? — удивилась Анна. — За то, что пригласили. — Я же сказала: я просто хотела поговорить, — она отпустила его руку. — Но если хотите ещё потанцевать... я буду на месте. Она ушла, растворилась в толпе, как тень. Гарри смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое — не то, от чего тает лёд, но то, что не даёт ему превратиться в камень. — Когтевран, — прошептал он. — Странные они. Он вернулся за стол, взял бокал с соком. Драцина и Дафна смотрели на него с подозрением. — Кто это был? — спросила Драцина. — Анна, — ответил Гарри. — С четвёртого курса. — Ты её знаешь? — Теперь знаю. — И что она хотела? — Поговорить, — он сделал глоток. — Просто поговорить. Дафна и Драцина переглянулись, но ничего не сказали. Гарри снова погрузился в свои мысли. О Существе. О ненависти. О контроле. О том, что «рано» может означать что угодно — но не конец. По крайней мере, не сегодня. За окном падал снег. Гарри смотрел на него и не чувствовал холода. Или чувствовал, но привык. — С Рождеством, — прошептал он. Никто не услышал. Но ему было всё равно.Красная луна над чёрным лесом Тепло от танца с Анной ещё не рассеялось. Оно сидело где-то в груди, у самого сердца — маленький, почти невесомый огонёк, который не грел, но и не давал замёрзнуть окончательно. Гарри лёг в постель, закрыл глаза и провалился в темноту почти мгновенно. Сон пришёл без приглашения. Он стоял в лесу. Не в том лесу, который знал — не в Запретном, не в лесу под Годриковой Впадиной. Это был другой лес. Древний. Ничей. Такой, где никогда не ступала нога человека, и даже магия не оставила следа. Деревья были чёрными. Не тёмно-коричневыми, не серыми — абсолютно чёрными, как будто их вырезали из самой тьмы и воткнули в снег. Ветви тянулись вверх, переплетались над головой, образуя колючий свод, сквозь который едва пробивался свет. Под ногами хрустел снег — не мягкий, пушистый, а жёсткий, спекшийся в ледяную корку. Каждый шаг отдавался в тишине, как удар колокола в пустом соборе. Гарри стоял на небольшой поляне. Вокруг — только деревья, снег и тишина. Такая тишина, которая не слушает. Которая ждёт. Он поднял голову. Небо было чистым. Чёрным, как полированный обсидиан, без единого облака. Звёзды горели холодно, далеко, и их свет не грел — только подчёркивал пустоту. Но главное было не в звёздах. Луна висела низко — так низко, что казалось, до неё можно дотянуться рукой. И она была кроваво-красной. Не розовой. Не оранжевой. Красной — цвета запёкшейся крови, цвета старого вина, цвета ран, которые не заживают веками. Свет, который она лила на лес, был багровым, тяжёлым, как свинец. Он ложился на снег алыми пятнами, превращал белое в чёрное, а чёрное — в ещё более глубокую тьму. — Что это? — прошептал Гарри, и его голос утонул в тишине. Красная луна. Он слышал о такой. В старых книгах, в легендах, которые рассказывали шёпотом. Кровавая луна — знак. Предзнаменование. Но чего? Войны? Смерти? Конца? Луна не ответила. Она смотрела на него своим тяжёлым, багровым глазом. И Гарри смотрел в ответ, не в силах отвести взгляд. В лесу не было ветра. Ни один сучок не скрипнул, ни одна снежинка не упала с ветки. Воздух застыл. Время застыло. Даже мысли в голове Гарри стали вязкими, медленными, как смола. «Ты один», — подумал он. — «Совсем один». Он знал, что это сон. Но сон был слишком реальным. Он чувствовал холод — не тот, к которому привык, а настоящий, пронизывающий, который лез под кожу, под кости, в самую сердцевину. Он чувствовал снег под ногами — твёрдый, как камень. Он чувствовал запах — прелый, землистый, как из открытой могилы. Гарри сделал шаг. Потом другой. Потрескавшаяся ледяная корка хрустнула, и звук разнёсся по лесу, как выстрел. Тишина, которая была до этого, стала ещё плотнее. Ещё тяжелее. Он пошёл вперёд — не зная куда, просто чтобы идти. Стволы деревьев проплывали мимо, чёрные и безликие, как стражи. Снег под ногами менялся — становился глубже, мягче, но холоднее. Гарри проваливался по колено, выбирался, шёл дальше. Его дыхание вырывалось белыми клубами, но они не рассеивались — повисали в воздухе, застывали, превращались в иней на ветках. Красный свет луны делал лес похожим на вывернутый наизнанку внутренний мир больного разума. Тени были слишком длинными, слишком острыми. Они не лежали на снегу — они вставали, тянулись, перетекали одна в другую. Иногда Гарри казалось, что тени движутся сами по себе — независимо от деревьев, независимо от света. Он остановился у старого дуба. Ствол был толще, чем у других, корни выпирали из земли, покрытые чёрным мхом. На коре Гарри заметил знаки — не руны, не письмена, а что-то другое. Царапины. Глубокие, хаотичные, похожие на следы когтей. Он провёл по ним пальцем — кора была холодной, как лёд, и под пальцами что-то шевельнулось. Живое. Жуткое. Гарри отдёрнул руку. Лес оживал. Не звуками — движениями. Тени зашевелились быстрее, снег под ногами вздохнул, и откуда-то издалека донёсся звук — низкий, протяжный, похожий на стон. Или на вой. Или на плач. Гарри пошёл быстрее. Почти побежал. Но лес не кончался. Деревья становились всё гуще, их чёрные ветви сплетались в сплошную стену, а красный свет луны пробивался сквозь них, как кровь через бинты. Он выбежал на другую поляну. Она была меньше первой, круглой, похожей на арену. В центре лежал камень — плоский, тёмно-серый, с выбитыми на нём символами. Гарри подошёл ближе. Символы были старыми. Очень старыми. Старше Хогвартса, старше магии, старше самой смерти. Он не понял их значения. Но почувствовал. Камень был алтарём. Местом, где приносили жертвы. Кровь въелась в породы так глубоко, что даже спустя тысячелетия она сочилась наружу, капала на снег алыми пятнами. Гарри смотрел на камень, и в голове зашумело. Голоса. Много голосов. Они шептали на древнем языке, которого он не знал, но понимал каждое слово. — Приди. Приди. Приди. — Нет, — сказал Гарри, отступая. — Я не пришёл. — Ты пришёл, — ответили голоса. — Всегда приходишь. Снова. Снова. Снова. Он хотел проснуться. Сильно хотел. Но тело не слушалось — оно было ледяным, чужим, как будто принадлежало кому-то другому. Гарри посмотрел на свои руки. Они были синими. Пальцы — тонкими, как сосульки. Ногти — чёрными. — Проснись, — приказал он себе. — Проснись, чёрт возьми! Красная луна смотрела на него. В её свете лес казался ещё более чужим. Тени выли, ветки скрежетали, снег под ногами проваливался в никуда. Гарри стоял на поляне, посреди чёрного леса, под кроваво-красной луной, и чувствовал, как его собственная ненависть — та, что жила в сердце, — поднимается, обволакивает, сжимает. — Ты не один, — сказал голос. Не извне — изнутри. Из самой глубины. — Кто ты? — спросил Гарри. — Ты знаешь. И он действительно знал. Это была его ненависть. Та, которую он кормил годами. Та, которая выросла на боли, одиночестве и отчаянии. Она стала чем-то большим — почти живым. Почти разумным. — Чего ты хочешь? — спросил Гарри. — Свободы. — Я не выпущу тебя. — Ты уже выпустил, — ответила ненависть. — Когда уснул. Когда пришёл сюда. Когда посмотрел на луну. Гарри поднял голову. Красная луна смотрела на него. И он понял — она не просто висела в небе. Она была глазом. Глазом того самого Существа, которое он видел в прошлом сне. Которое сказало «Рано». А теперь говорило: «Время пришло». Гарри побежал. Не разбирая дороги, ломая ветки, проваливаясь в снег. Он бежал от камня, от голосов, от луны. Но лес тянулся за ним, как чёрная река, и не отпускал. Он бежал, пока не упал. Лицом в снег, который был холоднее, чем он сам. Гарри перевернулся на спину, глядя вверх. Красная луна нависала прямо над ним — огромная, пульсирующая, как сердце. И в этой пульсации, в этом багровом свете, он увидел своё отражение. Не лицо — душу. Ледяную, пустую, изломанную. И понял: он не боится луны. Не боится леса. Не боится ненависти. Он боится, что когда-нибудь проснётся — и не почувствует ничего. Ни тепла. Ни холода. Ни боли. Ни любви. Только пустоту. Гарри закрыл глаза. Снег засыпал его лицо, руки, грудь. Он не сопротивлялся. Он просто лежал и ждал. Красная луна смотрела. Тени шептали. А где-то далеко, на границе леса и небытия, кто-то плакал. Тихо. Безнадёжно. Вечно.Снег под ногами исчез. Земля ушла из-под ног, и Гарри полетел вниз — не в пропасть, в ничто. В пустоту, у которой нет дна. Чёрная бездна раскрылась под ним, как пасть древнего зверя, и он падал, падал, падал, а сверху на него смотрела красная луна — огромная, пульсирующая, живая. Смех раздался отовсюду. Тысячи голосов — мужских, женских, детских, старческих — сливались в один жуткий хор, который издевался над ним, над его страхами, над его надеждами. Гарри зажал уши, но смех проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг. — Поттер, Поттер, Поттер, — скандировали голоса. — Ты никто. Ты ничто. Ты даже не можешь умереть правильно. Он попытался закричать, но воздух вырвался из лёгких без звука. В бездне не было воздуха — только холод и смех. Гарри перевернулся на спину, глядя вверх. Луна смотрела на него. Не как на жертву — как на должника. Она требовала ответа. Требовала правды. Требовала его душу. — Чего ты хочешь? — прошептал он, хотя губ не чувствовал. Луна не ответила. Она начала показывать. Картинки вспыхивали перед глазами, как старые фотографии, только живые, только настоящие — больнее, чем сама реальность. Гарри видел себя со стороны. Видел, как Лили отворачивается от него. Её лицо — красивое, любимое — искажено гримасой отвращения. — Ты мне противен, — говорит она, и голос её режет, как нож. — Я родила тебя, вырастила, а ты променял меня на каких-то девок. Гринграсс, Малфой, Грейнджер... тебе их мало? Ты ещё и с когтевранкой танцевал. — Это был просто танец, — пытается оправдаться Гарри. — Она сама пригласила. — Ты не отказался, — Лили плюёт ему под ноги. — Ты никогда не отказываешься. Тебе лишь бы трахаться. Ты — животное, Гарри. Животное без стыда и совести. — Нет! — кричит он, но она исчезает, растворяется в багровом свете. Вместо неё появляется Дафна. Её лицо опухло от слёз, глаза красные, волосы растрёпаны. — Ты обещал, что мы будем друзьями, — говорит она. — А сам целовался с Малфой. На метле. Я видела. — Это она меня поцеловала! Я не хотел! — Ты не оттолкнул её, — Дафна всхлипывает. — Ты никогда никого не отталкиваешь. Тебе всё равно, кто тебя целует — я, она, любая. Мы для тебя — просто игрушки. — Неправда! — Правда, — Драцина появляется из темноты. Её платиновые волосы развеваются, хотя ветра нет. — Ты играешь с нами всеми. С Грейнджер, с Гринграсс, со мной. Ты обещаешь, что мы тебе небезразличны, но смотришь только на свою мамочку. — Лили — моя женщина, — Гарри чувствует, как слова вязнут в горле. — Я вас предупреждал. — Предупреждал? — Драцина смеётся, и смех её похож на звон разбитого стекла. — Ты просто морочил нам головы. Нежно улыбался, помогал, поддерживал, а сам ждал, когда сможешь уползти обратно к ней. — Хватит! — кричит Гарри. Но картинки не прекращаются. Они множатся, накладываются одна на другую, превращаются в калейдоскоп боли. Лили, Дафна, Драцина, Гермиона, Анна — все они кричат на него, обвиняют, презирают. И Гарри знает: этого никогда не было. Лили не отворачивалась, Дафна не плакала, Драцина не смеялась так. Но сердце — его ледяное, медленное сердце — верило. Верило, потому что хотело наказания. — Я не верю! — Гарри закрыл глаза, сжал кулаки. — Это всё ложь! Моя ненависть придумала это! Моя ненависть хочет, чтобы я страдал! Он не открывал глаз. Он чувствовал, как падает — быстрее, быстрее, быстрее. Ветер свистел в ушах, но это был не ветер — это были голоса, которые звали его обратно, в бездну, в пустоту, в ничто. — Ты слаб, Поттер, — шептали они. — Ты сломаешься. Ты сдашься. Ты станешь одним из нас. — Нет. Гарри начал вспоминать. Не плохое — хорошее. То, что было настоящим. Лили, когда она впервые поцеловала его в губы — не по-матерински, а по-женски. Долгий, сладкий поцелуй, после которого у него подкосились колени. Дафна, когда она падала на него в коридоре — её губы, тёплые и мягкие, и её смущение, когда она поняла, что не хочет отстраняться. Драцина, когда она защищала его на тренировке — её яростный крик, её руки, которые обнимали его, чтобы спасти от бладжера. Гермиона, когда она улыбнулась ему после того, как он помог ей взлететь. Анна, когда она пригласила его на танец — её спокойствие, её тепло, её готовность просто быть рядом. — Они есть, — прошептал Гарри. — Они настоящие. И я не один. Красный свет за веками стал бледнеть. Голоса — затихать. Падение — замедляться. Он открыл глаза. Он лежал на чём-то твёрдом. Не на снегу — на камне. Чёрном, шершавом, холодном. Рядом, в дюйме от его головы, торчал ледяной шип — огромный, острый, как копьё. Если бы Гарри упал на сантиметр левее, шип проткнул бы его насквозь. — Это не случайность, — сказал он. — Ты хотел меня убить. Тишина. А потом голос — тот самый, который он слышал в прошлом сне. Голос Существа, которое назвало себя криком зимы. — Ладно. Одно слово. Не «рано». Не «поздно». «Ладно». Как будто Существо признало его правоту. Как будто оно решило отступить — не потому, что побоялось, а потому, что Гарри не сдался. — Что значит «ладно»? — спросил Гарри. Но ответа не было. Сон начал распадаться — чёрный камень трескался, ледяной шип таял, красная луна бледнела и превращалась в обычную, серебряную. Гарри почувствовал, как тело становится лёгким, как его поднимает из бездны и выбрасывает на поверхность — в реальность. — Проснись, — сказал он себе. — Проснись, Поттер. --- Он проснулся в своей кровати. В спальне Слизерина было тихо — только чей-то храп да скрип половиц. Гарри сел, посмотрел на руки. Они были нормальными — бледными, но не синими. Иней исчез. Холод остался, но не тот, леденящий, а привычный, внутренний. Он подошёл к зеркалу. Волосы — угольно-чёрные. Белые пряди пропали, будто их и не было. Глаза — стеклянно-ядовитые, серо-зелёные, как у змеи перед броском. Он провёл рукой по лицу — никаких следов льда. — Живой, — сказал он. — Я живой. Но внутри всё ещё пульсировала ненависть. Не та, что кричала голосами, не та, что показывала ложные картинки. А та, что жила в нём с детства — тихая, холодная, терпеливая. Она ждала. Она всегда ждала. Гарри лёг обратно, уставился в потолок. — Ладно, — повторил он слово Существа. — Что бы это ни значило. Он закрыл глаза, но не спал — думал. О ледяном шипе, о красной луне, о голосах, которые хотели, чтобы он сломался. И о том, что он не сломался. Не потому, что сильный. Потому что у него было что вспоминать. Лили. Дафна. Драцина. Гермиона. Анна. Все они — кусочки тепла в его ледяном сердце. Даже если он не может быть с ними. Даже если они никогда не узнают, как много значат для него. Они есть. И этого достаточно. Гарри уснул под утро — без снов, без видений. Просто провалился в темноту, которая на этот раз была пустой. Не угрожающей. Просто — тихой. А за окном, над Хогвартсом, светила обычная луна. Белая. Холодная. Но не красная. Пока.