Глава

I'm so desperately lonely

Untouched and so wholly surrendered

To death's sweet promise

In unending sadness

Consumed by a gladness to willingly follow you home

You'd sing me a lullaby

Until I'm safely in your world

— Nosferatu, «Silver»

Винтовая лестница, серо-рыжие и мутные стены изнутри и снаружи мансарды, бугристая мостовая — всё расплывалось пестрыми пятнами бензина, слипалось в единые каменные бурые волны и утопало в последних лучах солнечного света так быстро, что хотелось бежать наперегонки с Городом, чтобы успеть спрятаться. Чтобы хотя бы остаться на месте и не утонуть! Мимо проносились грязные стоячие речушки под мостиками, очертания жёлтой, цвета выгоревших волос степи, чёрные остроконечные прутья вездесущих заборов. Быстро стучали каблуки истертых, избитых, старых ботинок, ноги едва касались земли. Пётр нёсся бегом, и люди шарахались от него, как от дикого зверя, уносящегося от погони. Они не знали, чего от него ожидать; он и сам не знал бы, если бы задумался. В мозгу колотилось сердце, разгоняя загустевшую кровь по конечностям, не давая сбавить скорость, не давая упасть. Сбитое, тяжёлое дыхание шелестело под кожей, в холодной яме под ребрами. Было страшно, и от этого страха не спасало даже осознание ножа за поясом. Необъяснимое чувство преследования не оставляло ни на секунду, как будто сама Мансарда могла вытянуться, изогнуться и, распахнув дверь, захватить обратно, помешать добраться до Горнов… Он замедлился только ближе к Каменному двору и пошёл, спотыкаясь и задыхаясь. Ноги, должно быть, успели забыть, что способны так бегать, что в них есть эта пружинящая сила. Завтра им будет больно. Пётр не высовывался на улицу со своего чердака уже с неделю — хотя у него самого в голове время уже спуталось и смазалось, и он не понимал: не то прошло несколько часов, не то пара месяцев с тех пор, как он последний раз стоял на берегу Горхона и ковырял носком землю. Мария не встречала его на пороге дома. Она никогда и никого не встречала на пороге. Она ждала у себя, даже не поглядывая на часы, потому что знала: тот, кто обещался прийти к ней, придёт независимо от её манеры встречать гостей. Воздух в будуаре был густым и свежим одновременно, холодным, точно внутри неразборчивого сна. Всё как-то неторопливо, неспешно, тихо, темно… Плотные шторы перекрывали окна, не давая остаткам естественного света проникать в комнаты. Осколочная лампа сиреневого стекла создавала ощущение нахождения в шатре гадалки. Вот-вот, казалось, возникнут круглый маленький стол и шарик с переливающимся внутри туманом, рассыплются по полу расписные цыганские карты… Но гадалка — это невежественное, грубое, неоправданное и даже мерзкое оскорбление для будущей Хозяйки. А пока что она была просто Мария… мистическая, мрачная звезда с острыми, как пики, черными лучами. Долго рассматривать её Пётр не мог. Он сел на постель, уперев локти в колени. Изогнувшаяся, как ствол ивы, спина тяжело, медленно вздымалась: дыхание всё ещё не вернулось к естественному ритму. Сердце ещё шумно отдавалось в висках, приглушая те немногие звуки, которыми был наполнен дом. — Дай мне воды, Мария… Я бежал сюда бегом, — голос оказался хриплым и пересушенным. Спутанные пряди чёрных волос полностью прятали лицо. Мария налила воды из кувшина в бокал и поднесла ему. Он отреагировал не сразу, как будто моментально забыв о собственной просьбе. — Бери, иначе вылью тебе на голову. Это несколько отвлекло Петра от попыток отдышаться. Он заторможенно потянулся к бокалу, случайно поднявши взгляд к лицу Марии. Огромные зеркальные глаза со слегка расширенными бездонными зрачками, мерцавшие бело-голубыми искорками, смотрели на Петра свысока, но без укоризны. Просто холодно. И кончики пальцев у Марии — когда она передала бокал, руки их соприкоснулись — тоже были совсем холодные. Захотелось схватить обе узкие ладони ее, сжать и держать, пока не согреются… Да только здесь скорее сам заледенеешь. — Что же тебя ко мне-то потянуло, болезный? Здесь в двух минутах Бакалавр, у него морфий… Вызвал бы его к себе, он бы спас тебя от твоих проклятых тараканов! — засмеялась Мария. Насмешливо, почти даже зло, с аристократическим высокомерием в этом мягком звуке. Пётр сделал глоток ледяной, как выяснилось, воды, почти родниковой на вкус. Хотя, может, он просто давно не пил чистой воды безо всякой примешанной к ней гадости. Потом ещё и ещё — понял вдруг, как сильно хотелось ему действительно просто воды. — Что за глупости ты спрашиваешь… Зачем мне Бакалавр с его морфием! Если я ещё и морфием лечиться стану, то чем вообще буду лучше Сабуровой? — Пётр рассмеялся в ответ. Смех всё равно получился глухим. Язык у Петра заплетался, слова выбирались вяло, но заметно более внятно, чем обычно. — Пойди хотя бы умойся… А лучше… От Петра ощутимо несло перегаром и потом, и умывание бы, конечно, не спасло ни от того, ни от другого. Он напоминал взмыленную, загнанную, больную псину. — А лучше в ванну полезай, я знаю, знаю…! Мне воду-то вырубили, в трубах бурлит, а не доходит до чердака. Сейчас… Не первый раз ему проще было добраться до чужого дома, чтобы вымыться и поесть, чем проделать это у себя. В Мансарде неделями могли гнить принесённые братом продукты и неделями же мог монотонно, непоправимо капать кран. С зеркалами Пётр тоже давно (и, пожалуй, принципиально) не виделся. С отражения на него смотрел осунувшйся, перекошенный, желтоватый, заросший чёрной жесткой щетиной, с неприятно опухшим и блестящим красным носом человек, лишь отдаленно напоминавший собой Петра Стаматина. Он злобно сплюнул в раковину. Сам себе гад, страдалец. Прошло с полчаса. — Ну чего ты застрял здесь, — Мария встала в дверном проеме, прислонясь к косяку и скрестив руки. Пётр, уже кое-как побрившийся своим ножом, кис в ванне, поджав ноги, прикрыв глаза и откинув голову назад. Можно было бы решить, что он спит. Несколько мокрых прядей прилипли к его лбу и щекам. На скуле розовела и кровоточила свежая царапина — от ножа. Бриться им было страшно неудобно. — Тихо у тебя. Ничего не шуршит, не скрипит, не шумит, не капает, не бегает, не прыгает, не грохочет… Ни электричество, ни даже свечи не трещат… Как будто в вакууме. И время так медленно, медленно тянется… Никуда не торопится. Мария не улыбнулась, но осталась ощутимо довольна замечанием. — Я ужасно по тебе скучал… — все так же, не открывая глаз, проговорил Пётр, — По твоему присутствию. Меня успокаивает… утешает одно то, что я в твоем доме. Иногда мне кажется, что я начинаю слышать твои ощущения. Это захватывает… А ведь ты с ними постоянно. Тебе разве не надоедает? Я бы так устал от этого дерьма… — Ты никогда не проникнешь в суть моего чутья, тебе это не дано, — беззвучной походкой она приблизилась и опустилась на край ванны, у головы Петра, — Мне никогда не надоедает. Мои ощущения слишком разнообразны и красочны, чтобы наскучить… — Зачем ты позволила мне прийти? Ты как во сне. В смысле… В смысле и сама как будто спишь, в дрёме, в трансе говоришь со мной, и в смысле что я как будто… сплю и вижу образ тебя. — И то, и другое достаточно близко к правде, — отозвалась Мария, задумчиво накручивая прядь его влажных чёрных волос на палец, — Выползай отсюда. Вода скоро остынет. Она встала и вышла. В это время Мария обычно начинала свои приготовления ко сну. Неторопливо стягивала с плеч рукава чароитового платья, сидя у зеркала расстегивала резное серебряное колье, вынимала серьги. Прятала всё в верхний ящик трельяжа. Снимала с себя бельё и надевала тёмное неглиже на совсем голое тело. Потом забиралась под одеяло и быстро забывалась глубоким, беспокойным сном. Но вот в такие редкие ночи, как эта, когда по дому бродил какой-нибудь приятный гость, она, конечно, не засыпала. Теперь она, якобы делая своим вниманием великодушное одолжение, дожидалась. Наблюдала внимательно, как он, больше не утруждаясь бокалами, пил прямо из кувшина холодную воду, как вздрагивал от каждого глотка острый кадык, как утирал потом Пётр влажные губы. Он шмякнулся рядом с нею в мягкую, с поплиновыми простынями и наволочками, топкую постель и привалился легонько к плечу Марии, ткнулся длинным носом в изгиб ее шеи. От нее пахло масляными цветочными духами, чистотой и свежей бумагой; пушистые медные волосы на ощупь напоминали мягкую, густую кошачью шерсть. Пётр себя чувствовал стрекочущим, ломким, противным насекомым, каким-то мерзеньким палочником, которого она вот-вот небрежно стряхнет с плеча и раздавит одним шагом. С его мокрых волос влага сочилась на подушки и на голую кожу. Несколько царапающих, покусывающих поцелуев остались на шее и ключице Марии. Она ответила сначала поцелуем в разгорячённый высокий лоб, затем, приподняв кончиком ногтя неаккуратно выбритый подбородок, прижалась к обкусанным губам. Удобно легла в ладонь Петра её небольшая острая грудь, другая рука приобняла узкую талию. От прикосновений и поцелуев Марии по коже пробегал лёгкий, жаркий морозец. Дыхание у нее красивое, тонкое, воздушное… Мария перехватила запястье Петра, заставила его замереть. На внутренней стороне светлого предплечья чернели четыре рваные, уродливые бордовые полосы. От старых виднелись сизые шрамы чуть выше по руке, сплетавшиеся с прозрачными сиреневыми венами под кожей. — Приходится грызть глотку самому себе, — с сухим смешком напомнил Пётр, нехотя откинувшись на спину, на подушки. — Это похоже на ритуальные шрамы. Как глупо… — Мария склонилась и поцеловала один из надрезов. Аккуратно, как будто от этого поцелуя всё мгновенно затянется и заживёт. Но, к сожалению, её чувственные губы не обладали целительными свойствами. Даже, казалось, наоборот, могли бы напитать раны ядом и убить, если бы Мария того захотела. Она осталась лежать головой на его животе, положив руку ему на грудь, слушая заторможенное, как у ящерицы, сердцебиение. Было жёстко, почти больно: его острые рёбра торчали наружу сильнее обычного. — Ты умираешь, — мрачно, почти с осуждением проговорила она, втянув ноздрями прогорклый запах перегара, смешанный теперь с запахом мыла, — Быстрее, чем я предполагала… — Мы все умираем, — подтвердил Пётр, вздёрнув бледную бровь в притворном недоумении: мол, это ведь очевидная истина. Город сходит с ума. Город умирает. Что бы ни произошло, как бы ни развернулась Язва, Город умрет. Дело абсолютно безнадёжно… Особенно — для таких, как Пётр Стаматин. Для тех, у кого в горле, в лёгких и в мозгах снуют тараканы, у кого густая смола ползает по венам вместо крови. Но Пётр давно на это плевать хотел (и плевал) со своей высокой колокольни-Мансарды. Костлявые пальцы с обломанными ногтями вплелись в волосы Марии. Тёмные блестящие локоны едва отливали медью; скользили, щекотали кожу, вились в узловатой руке, как змеи. — Медуза Горгона… Обрати меня в камень, Мария. Перестану мучиться… Мария поднялась и села, сверкнула на него звёздами своих пронзительных, голубых глаз. Волосы гибкими волнами рассыпались по её белым хрустальным плечам. — Мы все умираем, — напомнила она, — Помучайся еще. Недолго осталось. — А тебе нравится, когда я мучаюсь? Мария не ответила. Только сверлила глазами… Губы её впервые тронула улыбка. Она могла долго-долго просидеть так, мерно дыша и только этим выдавая в себе жизнь. Замри она, прекрати дышать, стала бы мгновенно похожа на тонкое изваяние, на фарфоровую статуэтку. Петра совершенно не напрягал её грозный мерцающий взгляд, ради этого взгляда он и пришел. Чтобы спрятаться от самого себя под чёрным крылом женщины-ворона и одновременно — чтобы испытать себя её безжалостной улыбкой и холодом тела, чтобы она напомнила ему, каково это — быть. — Меня одно осознание того, что буду сегодня с тобой, привело в чувство… Видишь просветление? Я чувствую себя трезвым… Как стекло, чёрт меня. Здесь у тебя так тихо, что твирь не шелестит у меня в голове, не зовёт меня никуда… Ей сюда не пробраться, не прорваться. Я в крепости! Почти как в Многограннике ребятня от заразы прячется, так и я здесь… — Дурак… — Мария уселась на него сверху, прижав с двух сторон изящными, стройными бёдрами. Лёгкая, почти ласковая, почти нежная… Утро ни за что не пробьётся в эту комнату, не проникнет сквозь лиловые шторы. Здесь будет стоять вечная ночь, пока Мария не позволит белому свету войти. — Ты хорошо знаешь, что я не люблю тебя, — проговорила она. — Да, но это ни мне, ни тебе не мешает…