Клетка

Она не спала. Не потому, что боялась. Не потому, что ждала чего-то. Просто тело отвыкло от тишины Малфой-мэнора — той особенной тишины, которая бывает только в старых домах, где стены помнят крики, а полы пропитаны чужими страхами. Гермиона сидела на полу кабинета ровно до тех пор, пока камин не догорел. Угли тлели, отбрасывая багровые отсветы на стены, и она следила за ними, не моргая, пока последний огонёк не погас. Тогда стало темно. По-настоящему темно. Без уличных фонарей, без лунного света, без надежды, что кто-то зажжёт свечу. Она не шевелилась. В какой-то момент — через час, или через три, время здесь текло иначе — дверь бесшумно открылась. Ни скрипа, ни шороха. Просто в проёме появился эльф — старый, с морщинистым лицом и глазами, которые видели слишком много. Он поставил на столик у стены поднос с едой, зажёг свечи одним щелчком длинных пальцев и исчез так же тихо, как и появился. Гермиона посмотрела на поднос. Суп. Хлеб. Стакан воды. И маленький кусочек шоколадного торта — такой нелепый в этом холодном, мрачном кабинете. Она не прикоснулась к еде. Вместо этого она наконец поднялась. Ноги затекли. Спина болела. Она подошла к окну — высокому, стрельчатому, с тяжёлыми портьерами тёмно-зелёного бархата. Раздвинула их. За окном был сад. Запущенный, дикий, заросший плющом и терновником. Луна висела низко, подсвечивая серебром мокрые листья и сломанные статуи, которые торчали из травы, как надгробия. Где-то далеко, за деревьями, угадывалась ограда — высокая, кованая, с острыми пиками. Гермиона смотрела на этот сад и думала о том, как много всего здесь похоронено. Не только тела. Идеи. Мечты. Люди, которые когда-то верили, что смогут изменить мир. Она была одной из них. Теперь она просто стояла у окна в халате врага и смотрела на луну. Утро пришло серое и холодное. Кто-то — должно быть, тот же эльф — позаботился о том, чтобы в кабинете появилась мягкая кушетка, тёплое одеяло и чистая одежда. Чёрное шерстяное платье. Скромное. Дорогое. Как раз на её размер. Гермиона не стала задавать вопросов. Сняла свитер, джинсы, надела платье. Оно пахло лавандой — слишком сладко, почти приторно. В кабинете появился завтрак. Снова эльф. Снова бесшумно. На этот раз — яичница, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. И ваза с живыми розами. Розы в Малфой-мэноре. Гермиона усмехнулась. Она села за стол, съела половину тоста, выпила сок. Еда не лезла, но она заставляла себя. Глупый рефлекс выживания, который никак не желал умирать. Палочка всё ещё лежала на камине. Она не смотрела в ту сторону. Смотрела — значит, признавала, что палочка имеет значение. А она не имела. Ничего не имело. Около полудня дверь открылась без стука. Драко вошёл так, словно это была его гостиная — что, впрочем, соответствовало действительности. Сегодня на нём была не чёрная мантия, а тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука, расстёгнутая у ворота. Дорогие часы на запястье. Волосы чуть влажные — он только что принял душ или, может быть, плавал в бассейне. В Малфой-мэноре наверняка был бассейн. — Доброе утро, Грейнджер, — произнёс он, закрывая за собой дверь. — Смотрю, ты не сбежала. — Двери не заперты, — напомнила она, не поднимая головы. Она сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на сад. — Но ты не сказал, куда мне бежать. Поместье наверняка защищено. А в магловском мире меня уже, наверное, нет. Драко сел в кресло напротив. То самое, в котором вчера сидел, когда она стояла перед ним босая и растрёпанная. Теперь она была в его платье, с его розой на столе, и это его забавляло. — Проницательно, — кивнул он. — Мэнор окружён чарами, которые не пропускают аппарацию и порталы. Выход — только через главные ворота, которые охраняют мои люди. Но, как видишь, я не вру. Двери не заперты. — Ты хочешь, чтобы я гуляла по твоему саду, дышала свежим воздухом и ждала, когда ты решишь, что со мной делать. — Если хочешь. — Он пожал плечами. — Или можешь сидеть здесь и смотреть в стену. Ты же это умеешь. Она перевела взгляд с сада на него. Вчера, в полумраке, при свете камина, он казался почти красивым — холодная, опасная красота хищника. Сегодня, при дневном свете, он выглядел просто человеком. Молодым, ухоженным, с резкими чертами и пустыми глазами. — Ты так и не сказал, — произнесла она, — зачем я здесь. — Уже говорил. Мне любопытно. — Любопытство не мотив, Малфой. — Она наклонила голову. — Любопытство — это то, что мы чувствуем, когда видим странную вещь на полке в антикварном магазине. Но мы не крадём эту вещь. И уж тем более не приносим её в свой дом, если только... — она сделала паузу, — ...если мы не знаем, зачем она нам. Драко улыбнулся. Не той острой улыбкой, которой вчера, а другой — почти мягкой, почти человеческой. — Ты всегда была слишком умной, Грейнджер. Это твоя проблема и твоя сила. — Ты уклоняешься от ответа. — А ты слишком настойчива для пленницы. Она сжала губы. Спорить с ним было бессмысленно — он играл в свою игру, и пока что он был хозяином поля. — Хорошо, — сказала она. — Тогда давай поговорим о другом. О погоде. О политике. О том, почему ты решил стать преступником вместо того, чтобы прозябать в Министерстве, как все твои бывшие однокурсники? — Преступником? — Он притворно нахмурился. — Обо мне говорят как об успешном предпринимателе. — Торговля тёмными артефактами и запрещёнными зельями — это не предпринимательство, Малфой. — Ах, — он вздохнул, словно разочарованный. — Ты читаешь «Ежедневный пророк». Я разочарован. Думал, у тебя есть вкус. — Я не читаю «Пророк». Я просто знаю, кто ты. — И кто же я? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты — человек, который ненавидит магический мир так же сильно, как и я. Только твоя ненависть — другого рода. Моя — от разочарования. Твоя — от жадности. Ты хочешь власти, потому что считаешь, что остальные её не заслуживают. Я хочу, чтобы весь этот мир сгорел, потому что он прогнил до основания. Тишина. Драко смотрел на неё долго. Так долго, что Гермиона почти пожалела о сказанном — не потому, что это была ложь, а потому, что это была правда. Слишком большая правда для первого дня в плену. А потом он рассмеялся. Тихо. Искренне. Первый раз за два дня, когда его смех не был холодным или насмешливым. В нём было что-то живое. — Вот оно, — сказал он, когда смех стих. — Вот та Грейнджер, которую я искал. Не сломанная кукла из магловской квартиры. Не героиня войны с орденом на шее. А та, кто смотрит на пепелище и хочет поджечь его снова. Он встал. Подошёл к камину. Взял палочку — её палочку — и повертел в пальцах. — Я не скажу тебе, зачем ты мне, Грейнджер. Пока не скажу. Потому что, во-первых, я не до конца уверен сам. А во-вторых... — он повернулся к ней, — если ты узнаешь сейчас, ты откажешься. Не потому, что ты добрая или правильная. А потому, что ты слишком гордая, чтобы соглашаться на что-то, не поняв до конца. Ты должна дойти до этого сама. — До чего? — До вывода, что единственный способ спастись — это разрушить всё. До основания. До выжженной земли. До того момента, когда ты поймёшь, что добро и зло — это просто ярлыки, которыми победители клеймят проигравших. — Он положил палочку обратно на камин. — Тогда мы поговорим. Он направился к двери. На пороге обернулся. — Кстати, библиотека — в восточном крыле. Вход через большую гостиную. Там есть книги, которых нет ни в одной другой библиотеке мира. Даже в Хогвартсе. Если тебе станет скучно... ну, ты поняла. Гермиона не ответила. Она смотрела на палочку, лежащую на камине, и чувствовала, как внутри неё что-то шевелится. Не надежда. Не страх. Голод. Тёмный, древний голод, который она похоронила вместе с магловским хлебом и холодным душем. Она встала с кресла. — Малфой. Он остановился. — Да? — Ты говоришь, что хочешь посмотреть, что из этого выйдет. — Она подошла к нему почти вплотную. — Но ты забываешь одну вещь. — Какую же? — Наблюдатель тоже меняется, когда смотрит. — Её голос упал до шёпота. — Ты думаешь, что ставишь эксперимент. Но что, если это я ставлю эксперимент над тобой? Он посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах мелькнуло — что? Удивление? Интерес? Опасность? — Тогда, — сказал он тихо, — это будет самый интересный эксперимент в моей жизни. Он вышел. Гермиона осталась стоять посреди кабинета, слушая, как затихают его шаги. Потом она подошла к столу, взяла розу из вазы — красную, почти чёрную, с тяжелыми лепестками — и поднесла к лицу. Запах был сладким. Приторным. Мертвым. Она улыбнулась. Игра началась.