1.

Январь 1995 г.

      Мир Вити Пчелкина перевернулся с ног на голову, едва только он успел зайти в квартиру и, раздевшись, пройти на кухню. Лишь одна тихо брошенная фраза заставила его застыть, зависнув на месте. Мир перевернулся. Все вокруг стало вязким, словно заполнилось тягучим, терпким туманом, не позволяющим совершить адекватные, правильные действия — лишь стоять, открывая и закрывая рот, как рыба, выкинутая на берег. Да нет, не может... Ну, конечно, может. Конечно, может. Они частенько плевали на осторожность, наслаждаясь друг другом в любой удобный подвернувшийся момент. Майя сводила его с ума, а он, не пытаясь сопротивляться, охотно ей это позволял. За годы вместе Пчелкин так и не смог насытиться ей, каждый раз увлекая девушку в свои объятия, как в первый, тот самый, когда они, приехав к нему со свадьбы Фила, сгорали от нахлынувших чувств, ещё не догадываясь, как далеко все это зайдёт. Так что в случившемся, конечно, не было ничего удивительного — это было даже закономерным. И вот, пожалуйста. Просто... — Так странно... — Пчелкин почувствовал, как сильно пересохло в его горле и слегка закашлялся. Майя стояла посреди кухни, облачённая, по своему любимому обычаю, в его футболку, глядя на него, слегка наклонив голову и закусив губу, в нервном ожидании его реакции. Она всегда была прямой и честной — никогда не юлила, не избегала серьезных разговоров и, коль уж решилась, без лишней лирики приступала к делу. — Что странно? — не выдержала. Витя снова закашлялся и, глядя на жену исподлобья, потёр переносицу. — Ребёнок... Наш ребёнок, — он мягко улыбнулся, делая шаг к Майе. — Просто не верится, что все вот так. Просто. — Дело, в общем-то, не шибко хитрое, — Майя усмехнулась, но в ее глазах он заметил толику беспокойства. — Я знаю, что это большая новость. Ты рад? Смешная. Какая же она все таки смешная. Рад ли он? Рад? Иметь малыша от девушки, один взмах ресниц которой сводит его с ума, заставляя бесов в груди потягивать когти, впиваясь во внутренности и распаляя там огонь. Девушки, в которую он влюбился с чертового первого взгляда, едва завидев ее за окном машины, как в самом нелепом киношном мыле, пошлом дамском романе, розовой сказке для маленьких девочек. Ради которой Витя Пчелкин был готов сжечь любые мосты — бабы, бесконечные попойки, разборки, неоправданный риск и полную отмороженность. И научиться любить — не хотеть, не иметь, не владеть. Любить. Сделать ребёнка той, что стала светом, путеводной звездой, огоньком на вершине маяка, к которому он был готов плыть и плыть, даже если расстояние не сокращалось, а силы убывали. Он не знал, он понятия не имел, что за сила была в ее руках. Пчелкин знал лишь одно — к этим рукам он бы приполз даже с перерезанной глоткой. Восстал бы из ада, куда, несомненно, попал бы. И приполз. А вскоре эти руки будут качать и убаюкивать его малыша. Их малыша. Их плоть и кровь. Их любовь, обредшую форму. Рад ли он? — Я счастлив, — его голос сорвался. — Я... Не продолжая фразу — Витя Пчелкин совершенно дерьмово говорил о любви — он сделал ещё один шаг к своему сокровищу. Притянул к себе, прижимая к своей груди, в глубине которой бесновалось, бешено отбивая ритм, сердце. Сжимая так крепко, словно боясь, что все это счастье, такое хрупкое, невесомое, в миг растает, исчезнет, оставляя после себя лишь стальной, безразличный холод. Холод, от которого он бежал, прикрываясь шарфом, нащупывая в кармане металлический лёд пистолета для собственного спокойствия. Холод, который оставался за дверью, стоило ему лишь зайти домой. Туда, где его ждали. Он зарылся носом в светлые локоны, вдыхая едва уловимый запах полевых цветов, молока и чего-то ещё, так и не разгаданного за годы, медового, дурманящего. — Вить... — Майя улыбнулась, уткнувшись носом в джемпер Пчелкина, складывая ладошки на его груди. — Мы ведь теперь родители. По телу парня пробежали тысячи мурашек. Родители... Счастье, разлитое горячей патокой в груди, мгновенно обрело отголосок страха. Целый человек придёт в этот мир благодаря им. Настоящий, всамделишный, маленький человек. Его сын. Или дочь. Справится ли он? Собственные человеческие качества вызывали у Пчёлы большие сомнения. Самое лучшее, что было в его жизни — это жена. И, конечно, друзья. Окажется ли он сам достаточно хорошим для того, чтобы стать чьим-то папой? Удасться ли ему стать защитой, опорой, гордостью... — Вот только не надо думать, что ты будешь плохим отцом, — Майя знала его как облупленного. Читала насквозь каждый взгляд, ужимку и вздох. — Ты будешь самым замечательным папой в мире. Я это знаю. Чувствую. Считай, материнское чутьё. Пчёла усмехнулся, дотрагиваясь пальцами до ее скул, пристально вглядываясь в любимое лицо. Он был бесконечно влюблён в ее трогательный талант находить в людях свет и добро. Даже в тех, кто и сам не ведал, что подобное прячется в их душе. И, что было самым удивительным для Пчелкина, ей это действительно удавалось. — По крайней мере, я буду стараться, — Витя всегда старался быть честным. И объективным. На отца года, с его-то образом жизни, он вряд ли тянул. — Для своего Пчёлки я сделаю все. Обещаю. — А ты кого хочешь? — тихо. — Пацана... — Пчёла мечтательно улыбнулся. — И Ваньке друг будет. — А если девочка? — Майя мягко выскользнула из железных объятий парня и приподнялась на цыпочках, серьёзно заглядывая в голубые глаза. — Тогда совершенно официально в моей жизни будут сразу две любимые женщины, — Пчелкин хитро ухмыльнулся, получая внезапный тычок в плечо. — Ну ты жук! — Нет, — покачал головой, хватая любимую за руки, мягко заводя их за ее голову и, конечно, не встретив сопротивления, прижимая к ближайшей стене. — Я — Пчёла. Он хитро сощурил глаза. Расстояние между ними сузилось до необходимого минимума, когда воздух вдруг стал тяжёлым, густым и горячим. Витя едва держался, пытаясь не терять голову на фоне обрушившихся новостей и пережитых эмоций. Горячее дыхание, обдающее его шею, заставляло пульс учащаться. Он легким движением обхватил Майкину талию, мягко дотронулся губами до уголка ее губ, затем — подбородок, шея, ключица. Она отвечала на нежные поцелуи легким вздрагиванием тела и едва слышным выдохом. Такая чересчур сладкая нежность и Витя — это было что-то новенькое. Обычно он налетал, словно ураган, управляя процессом так же стремительно и резко, как и жил. В этом был весь Пчёла. — А это вот маленький Пчелка, — Витина рука легла на низ ее живота. — Ещё несколько таких сахарных фраз и я заработаю диабет, клянусь, — дразнясь, усмехнулась девушка. Витя театрально фыркнул, закатывая глаза: — Не ценишь ты мои чувства... Она не знала, собирался ли Пчелкин заканчивать фразу чем-то язвительным, в своём обычном стиле, или же нет. В любом случае, у него ничего бы не вышло. Ее губы быстро накрыли его, напомнив о том, что, вообще-то, ещё минуту назад чиркни здесь спичкой — и начался бы пожар. И он, конечно, был неизбежен. Вите Пчелкину не нужно было напоминать дважды.       До рассвета ещё было далеко, хотя часы на прикроватной тумбе напоминали о наступающем утре. Пчелкину не спалось. То ли бурный вечер будоражил его сознание, то ли объявленная новость заползла под кожу, заставляя без конца нервничать и покрываться мурашками. Снег, покрывая улицы большими белыми хлопьями, искрился, пролетая под светом фонарей. Витя лежал, завороженно глядя за стекло окна, но мысли его были далеки и от наступившего нового года, принёсшего с собой крупные финансовые потери и жуткую ссору с совсем свихнувшимися Космосом, и от планов, которые были на него построены. Теперь главным планом на текущий год был малыш, чьё появление изменит их с Майей жизнь навсегда. Витя Пчелкин не раз ощущал липкий, ползущий по коже страх, но сейчас копилка пополнилась новым — не провалит ли он задание стать по-настоящему хорошим отцом? И что вообще ждёт их маленькую семью впереди? Будет ли это светлое будущее, которое им удастся построить для их ребёнка или же... Вариаций на тему «или» было множество — одна хуже другой. Они навязчиво лезли в голову, превращаясь в яркие картинки, от которых холодели ладони. Пчелкин все сам прекрасно про себя знал. И кем он был, и чем он занимался. Иллюзий на собственный счёт у него никогда не было. Это Космос, избегая горького осознания утерянной беспечности и теряясь в бесконечной вседозволенности, пытался забыться в наркотической зависимости. У Вити на это не было ни времени, ни желания. Выбрав свой путь, поняв, что ничего другого больше не хочет, он связал себя узами брака, за который теперь нёс ответственность. Он никогда не жалел о совершённом. Только порой задумывался, видя в глазах жены тень страха, когда он возвращался домой позже обычного — правильным ли было это по отношению к ней? Но вопрос этот, мучающий его последний год, растворился в свете озвученных новостей. Теперь все изменится. Теперь у него совершенно не осталось права на ошибку. Теперь оставалось только костьми ложиться, ради счастливого, достойного будущего. Ради них. Витя поёжился. Повернулся на другой бок, утыкаясь носом в плечо давно уже уснувшей супруги. Успокоил собственное дыхание, вдыхая медовый аромат ее кожи, мягко притянул ее к себе, обнимая за талию. Прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся, осознавая, что отныне и навсегда центр его вселенной находится здесь. В этой светлой, уютной квартирке на третьем этаже. И ради этого он отдаст все на свете. Даже жизнь. Если понадобится.