Торжество застывшего мгновения

Лесная тишина, давившая на сознание своей мертвенной тяжестью, наконец уступила место многоголосному, хаотичному пульсу Амарантайна. Город встретил Келиссия резким, въедливым стуком кузнечного молота — каждый удар отдавался в висках, словно метроном, отсчитывающий мгновения его пребывания здесь. Воздух был пропитан запахами гари, немытых тел и дешевого эля, перекрывающими привычный лесной дух. У городских ворот колыхалось унылое море человеческих страданий: длинная очередь беженцев, сбившаяся в безликую, грязную серо-буро-черную массу, в которой тонули любые искры надежды. Келиссий, невозмутимый в своей ледяной отстраненности, пустил вороного коня вдоль этой живой стены. Он не снизошел до того, чтобы спешиться; лишь коротко, почти лениво, вытянул руку с родовым перстнем. Фамильный герб Хоу, сверкнувший на солнце, подействовал на стражника магически: тот мгновенно вытянулся, узнав знак благородного дома, и торопливо отступил, открывая путь. Внутри Амарантайн, контрастируя с внешним хаосом, притворялся уютным и почти домашним. Келиссий скользил взглядом по фасадам домов, замечая любопытные детали: вот на одном из балконов, словно издевательское обещание сытости, стояла широкая тарелка с дымящейся тушеной курицей. Город казался Келиссию странным: в отличие от приземистого, расползшегося вширь Денерима, Амарантайн словно стремился вверх, подпирая шпилями низкое небо. Затем дорога привела его к овощным рядам. Здесь Келиссия ждал новый удар по его эстетическим чувствам: горы лука и кочаны капусты, ослепительно белые, они напоминали выпавший не вовремя снег, который выглядел особенно чужеродно и жалко на фоне жирной, вязкой черной грязи, чавкающей под копытами. Это зрелище навевало тоску, липкую и безнадежную. Желудок отозвался слабым спазмом, и Келиссий невольно сглотнул, тут же подавив в себе этот предательский порыв. «Нет, — одернул он себя с холодным презрением. — Лучше поголодать, чем осквернить себя пищей, которую трогали эти руки». Он брезгливо поморщился, вынужденно придержав коня, чтобы пропустить упитанную корову, чьи бока были испещрены крупными пятнами цвета растопленного шоколада. Животное двигалось медленно и глупо, преграждая путь своим тупым спокойствием. Келиссий смотрел на крестьян, сопровождавших скот, с едва скрываемым раздражением. Они были настолько примитивны, настолько лишены лоска и понимания устройства мира, что вызывали у него почти физическое отвращение. Ему безумно хотелось пнуть их, согнать с дороги одним движением воли, но он лишь крепче сжал поводья. «Не сейчас, — напомнил он себе, глядя на их огрубевшие лица. — Не стоит привлекать к себе лишнего внимания». Здесь, в тесноте Амарантайна, он должен был оставаться тенью, даже если внутри него бурлила ярость, готовая вырваться наружу. Келиссий двинулся к невысокой, но широкой лестнице, ведомый необходимостью скорее закончить этот визит. Замедлив шаг, он вышел на площадь, где камень был выложен с почти математической аккуратностью, образуя идеальный круг. Чуть поодаль, словно вросшее в землю, располагалось поместье банна. Здание было невысоким, всего в два этажа, но излучало холодную, отстраненную солидность. У входа, словно ожившая статуя, стояла женщина. Темно-красное платье тяжелыми бархатными складками обволакивало её фигуру, а глубокий, почти винный цвет ткани лишь подчеркивал бледность её кожи и глубину каштановых волос. Но страшнее всего был взгляд — острый, холодный, напоминающий отточенный клинок, готовый в любой момент распороть любую ложь. — Приветствую, госпожа! — Амелл спешился. Его поклон был низким и выверенным до миллиметра, как того требовал этикет, но внутри он чувствовал, как сжимается сердце. — У меня есть важные известия для вашей дочери. — Валериана в доме, — её голос прозвучал сухо, без лишних эмоций, словно приговор. Слуга, подоспевший с поклоном, беззвучно забрал коня. Не говоря ни слова, Келиссий обогнул хозяйку и переступил порог. В душе шевельнулось неприятное чувство тянущего холода, словно он вошел в склеп. Он напомнил себе, что это не тейрн Логейн, чье присутствие заставляло дрожать даже камни Денерима, но эта женщина… от неё исходила аура такой же стальной власти. Келиссий едва сдержался, чтобы не поежиться, чувствуя, как невидимый страх просачивается сквозь кожу. Внутри царила полусонная тишина, укутывающая стены тяжелым покровом пыли. Амелл шел по коридорам, замедляя шаг, словно опасаясь, что на него вот-вот нападут из тени или сам пол под ногами разверзнется, поглощая непрошеного гостя. Он сам не заметил, как затаил дыхание. Без стука толкнув тяжелую, окованную железом дверь, он оказался в кабинете. За столом сидела девушка. Её светлые волосы, уложенные в тугие косы, напоминали чешую змеи, а резкие черты лица были пугающим отражением материнской холодности. Она читала книгу, но при его появлении медленно подняла голову. В её взгляде не было гостеприимства — лишь настороженность хищника. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, маг отвел взгляд, чувствуя себя неуютно под этим прицельным вниманием. Как же ему было не по себе в этом логове! — Рендон прислал письмо, — голос Келиссия прозвучал на октаву выше, чем он планировал. — Натаниэль согласен жениться, — он выдохнул, чувствуя, как воздух в комнате сгустился до состояния киселя. — На вас. Он вскинул голову, встречая её взгляд, и замер, ожидая, какой приговор она вынесет этому известию. Широко распахнутые глаза Валерианы, словно немигающие глаза куклы, смотрели в пустоту, не отражая ни единого луча света. Казалось, пространство вокруг неё сгустилось, превратившись в вакуум, в котором даже пылинки замерли в оцепенении, ожидая удара грозового фронта. — Он женится, — прошептала она, и в этом звуке эхом отозвалось нечто хищное. Волна волнения пронеслась по её телу, сменяясь ликующим трепетом, от которого кончики пальцев едва заметно задрожали. — На мне. На мне… А ведь я почти позволила этой надежде истлеть, как увядшему лепестку. В памяти вспыхнула яркая, почти осязаемая картинка, проступающая сквозь толщу времени, как сквозь мутное стекло. Та комната: душная тяжесть розово-желтых занавесок, отсекающих внешний мир, и горьковатый привкус пыли рядом с шоколадно-коричневыми горшками, в которых, словно фарфоровые изваяния, застыли нежно-розовые цветы. Там, в той сцене, кудри Арейлы Кусланд пылали, как негасимый костёр, а на её лице застыла эта невозможная, безмятежная улыбка. Натаниэль Хоу склонился над ней, его движения были точными и холодными — он целовал её руку так, словно совершал ритуал. Валериана, затаив дыхание, наблюдала за ними в узкую щель приоткрытой двери. Тогда внутри неё всё кричало от удушливой ревности, а яд ненависти, казалось, отравлял каждый вдох. Но сейчас тени прошлого отступили. Валериана медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри неё, подобно расплавленному золоту, разливается торжество. Боль, которая годами терзала её, теперь сгорела, оставив лишь холодную уверенность победительницы.