Глава 4

      Второй семестр начался в середине февраля, когда Прага наконец-то начала оттаивать. Снег на крышах Градчан превратился в серую кашу, а по утрам с Влтавы тянуло уже не ледяной стужей, а сырой, тяжёлой влагой. В академии запахло мокрой формой, кофе из автомата и тем особым напряжением, которое появляется, когда новички перестают быть новичками. Анна стояла у окна в коридоре третьего этажа и смотрела, как курсанты возвращаются после каникул. Кто-то приехал загорелый после гор, кто-то — с тёмными кругами под глазами после подработок. Она сама провела две недели дома: бегала по Жижкову, помогала отцу в гараже и молчала, когда мать снова заводила разговор о «нормальной профессии». Теперь она уже не чувствовала себя чужой в этих стенах. Форма сидела как вторая кожа, ботинки больше не жали, а на плече красовалась нашивка с личным номером, который она уже привыкла видеть в зеркале.       — Ковач, ты что, уже здесь? — раздался за спиной знакомый голос.       Ян подошёл, держа в руках два бумажных стаканчика. Один протянул ей. Кофе был крепкий, почти горький — именно такой, какой она любила.       — Не спалось, — пожала она плечами. — В шесть уже была на пробежке.       — Маньячка, — усмехнулся он, но без привычной подколки. За последние месяцы они научились понимать друг друга с полуслова. Ян был из маленького городка под Пльзенью, рос в семье полицейского и с самого начала смотрел на Анну без той подозрительности, которую она часто ловила на себе.       В аудитории, где проходили занятия по оперативной работе, уже собиралась их группа. Двадцать три человека. За полгода многие лица стали привычными. Томаш из Остравы, высокий, немного неуклюжий, но надёжный как скала, сидел на своём обычном месте у окна и жевал протеиновый батончик. Рядом с ним — Маркета, та самая, что когда-то спросила про отца. Сейчас она уже не задавала глупых вопросов. После того случая в казарме она даже пару раз попросила Анну показать приёмы на тренировке.       — С возвращением, русская, — бросил Томаш с ухмылкой, но глаза были тёплыми.       — Чешская, — привычно поправила Анна, садясь рядом. — И не русская, а Ковач.       — Да ладно тебе, — хмыкнул он. — Мы уже все знаем, что ты наполовину медведь. Только медведь этот лучше всех сдаёт тактику.       По аудитории пробежал тихий смешок. Анна почувствовала, как что-то внутри слегка отпустило. Ещё полгода назад такие шутки могли заставить её напрячься. Сейчас она просто закатила глаза и ответила:       — Зато ты, Томаш, всё ещё бегаешь тысячу за пять минут. Медведь бы уже плакал.       Смех стал громче. Даже подполковник Новотны, входивший в этот момент в аудиторию, слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Он уже давно заметил, что в группе постепенно складывается что-то новое. Не просто коллектив курсантов — а команда. После лекции, когда все потянулись в столовую, к Анне подошла тихая девушка по имени Клара — одна из лучших на потоке по криминалистике.       — Слушай… — начала она неуверенно. — Я тут разбирала материалы по делу о коррупции в районе Карлин. Там… много русских фамилий. Я хотела спросить, ты не могла бы посмотреть? Просто… твой взгляд может помочь. Ты же лучше чувствуешь контекст.       Анна замерла на секунду. Раньше такие просьбы вызывали у неё глухое раздражение. Сейчас она просто кивнула:       — Давай после ужина. Посмотрим вместе.       Вечером они сидели вчетвером — Анна, Клара, Ян и Томаш — в дальнем углу библиотеки. На столе лежали распечатки, конспекты и два ноутбука. Обсуждали не только учебный материал, но и то, что действительно волновало.       — Мой дядя работает в патруле в Смихове, — тихо говорил Томаш. — Говорит, что иногда проще закрыть глаза, чем лезть в разборки между группировками. А потом эти же люди приходят в академию учить нас «честности».       — Вот поэтому мы и здесь, — ответила Анна, глядя на схему района. — Чтобы не закрывать глаза.       Ян посмотрел на неё сбоку. В его взгляде было что-то новое — уважение, смешанное с лёгким беспокойством.       — Ты правда думаешь, что мы сможем что-то изменить? — спросил он позже, когда они вдвоём шли по коридору обратно в казарму.       Анна остановилась у окна. За стеклом падал мелкий дождь, подсвеченный фонарями.       — Не весь город. Но хотя бы ту его часть, за которую отвечаем мы. Я не хочу через десять лет объяснять своему отцу, почему я промолчала.       Ян кивнул. Несколько секунд они просто стояли рядом. Не касаясь, но уже не так далеко друг от друга, как раньше.       — Знаешь, — сказал он наконец, — когда ты только поступила, многие ставили на то, что ты сломаешься первой. Из-за происхождения, из-за давления… А ты наоборот — всех подтягиваешь.       Анна едва заметно улыбнулась уголком губ.       — Значит, будем тянуть вместе.       Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, насколько грязной окажется настоящая улица. Но впервые за всё время обучения она почувствовала, что идёт по ней не одна. А где-то за стенами академии Прага продолжала жить своей двойной жизнью — днём в золоте шпилей, ночью в тенях переулков. И Анна Ковач всё сильнее ощущала, что скоро эти две жизни пересекутся.       Двенадцатое марта выдалось неожиданно солнечным. В Праге наконец-то запахло весной — мокрой землёй, каштанами и едва уловимым ароматом цветов, которые уже пробивались сквозь трещины в старых тротуарах Градчан. Анне исполнялось двадцать. Она проснулась раньше обычного, ещё до сигнала подъёма. В казарме было тихо: кто-то храпел, кто-то тихо сопел в подушку. Анна лежала на своей койке, глядя в потолок, и думала, как быстро пролетел этот год. Ещё недавно ей было девятнадцать, она только сдавала вступительные, а теперь — курсант второго семестра, с синяками на рёбрах после последней тренировки по тактике и растущим уважением в группе. Телефон тихо завибрировал под подушкой. Сообщение от отца:       «Анечка, с днём рождения, солнышко. Горжусь тобой каждый день. Держись там. Мама тоже поздравляет, но всё ещё переживает. Приезжай, как сможешь. Целуем.»       Анна улыбнулась и ответила коротко: «Спасибо, пап. Держусь. Люблю вас.»       В столовой её уже ждали. Ян первым заметил и, не говоря ни слова, поставил перед ней кружку с кофе и кусок яблочного штруделя, который, судя по всему, стащил из кухни.       — С днём рождения, Ковач, — сказал он тихо, чтобы не привлекать всё внимание.       Томаш, как всегда шумный, не удержался:       — Двадцать лет! Теперь ты официально взрослая. Можно уже в бары ходить без поддельных документов, — он подмигнул и поставил на стол маленькую коробочку. — От всех нас. Не взорвётся, проверяли.       Внутри оказался складной нож с чешским гербом на рукояти и гравировкой «Ковач. Не сломается». Анна провела пальцем по холодному металлу. Горло слегка сжалось.       — Спасибо, ребята… Правда.       Клара, сидевшая напротив, улыбнулась:       — Мы ещё вечером отметим. После тренировок. Небольшой посиделки в дальнем углу двора. Безалкогольное, конечно, но с тортом. Я договорилась.       Анна кивнула, чувствуя странную теплоту в груди. Полгода назад она сидела бы одна в своей комнате и читала учебник. Сейчас рядом были люди, которые видели в ней не «полурусскую», а свою. День прошёл в обычном ритме академии, но с лёгким налётом праздника. На утренней физухе инструктор Влчек, проходя мимо, неожиданно буркнул: — Ковач, сегодня без лишнего героизма. Двадцать лет — возраст, когда уже начинают думать головой, а не только кулаками.       Анна ответила улыбкой. На лекции по криминалистике подполковник Новотны поставил её разбирать реальное дело о вымогательстве в районе Либень. Она справилась чётко, почти без запинок, и в конце получила редкое:       — Хорошо. Очень хорошо.       После обеда они с Яном ненадолго остались в коридоре. Он прислонился к стене рядом с ней.       — Как чувствуешь себя в двадцать? — спросил он.       — Старше, — честно ответила Анна. — И… ответственнее. Как будто теперь уже точно нельзя ошибаться.       Ян посмотрел на неё долго, потом тихо сказал:       — Ты и так почти не ошибаешься. Только иногда слишком сильно в себя вжимаешься. Дай себе немного побыть просто человеком. Хотя бы в день рождения.       — Попробую. — Она усмехнулась.       Вечером, после всех занятий, на заднем дворе собралась небольшая компания: Ян, Томаш, Клара, ещё двое из группы — тихий парень по имени Давид и энергичная девушка Эва. Клара принёсла самодельный торт (криво, но с надписью «20»), кто-то — пластиковые стаканчики и сок. Они сидели на холодных скамейках, смеялись тихо, чтобы не привлечь внимание дежурных, и рассказывали истории. Томаш травил байки про свою первую тренировку, когда он чуть не утонул в «мокром аду». Клара поделилась, как боялась первого экзамена по психологии. Ян просто сидел рядом с Анной, иногда касаясь её плеча плечом.       — Знаете, — сказала Анна вдруг, глядя на огоньки Праги за забором академии, — когда мне было девять и те пацаны отобрали рюкзак… я тогда подумала, что никогда никому не позволю чувствовать себя такой беспомощной. И вот я здесь. С вами. И мне уже двадцать.       На минуту стало тихо.       — И ты не беспомощная, — ответил Ян. — Наоборот. Ты нас всех иногда подтягиваешь.       Они подняли стаканчики за неё. Не громко, без пафоса. Просто по-человечески. Поздно вечером, уже в казарме, Анна легла на койку и открыла последнее сообщение от матери: «Поздравляю, доченька. Будь осторожна. И возвращайся целой.»       Она ответила: «Обязательно. Я теперь не одна.»