Глава 5

      Ян стоял в тени старого каштана на заднем дворе академии, когда впервые увидел её по-настоящему. Не в строю, где все мы были просто серо-синими пятнами, а вот так — одну, в полумраке. Пятница, конец первой недели. Форма ещё пахла складом, ботинки натирали, а в голове шумело от бесконечных «да, пан инструктор» и «никак нет, пан капитан».       Она вышла из корпуса, сунула руки в карманы куртки и просто стояла. Не курила, не болтала по телефону. Просто дышала ночным воздухом Праги, будто пыталась понять, какого чёрта она здесь делает. В свете далёкого фонаря её лицо казалось вырезанным из чего-то более твёрдого, чем у большинства девчонок здесь. Прямая спина, подбородок чуть приподнят, серо-зелёные глаза смотрят куда-то за стены, за Градчаны, в ту Прагу, которую мы все скоро будем разгребать.       Ковач. Ян уже слышал это имя. «Русская Ковач», шептались в курилке. Полукровка. Отец из России, мать чешка. Некоторые сразу решили, что с ней будут проблемы. А он — нет. У него своих проблем хватало. Ян сжал в руке две банки безалкогольного пива, которые стащил из автомата в столовой. Ноги сами понесли меня к ней. Не потому, что хотел познакомиться. Просто... было в ней что-то знакомое. Тот же тихий холод внутри, который Ян носил с четырнадцати лет.       — Тяжело? — спросил Ян, останавливаясь в паре шагов.       Она повернулась. Взгляд — острый, оценивающий. Не испуганный, не кокетливый. Просто смотрела, будто уже прикидывала, можно ли мне доверять хотя бы на эту минуту.       — Нормально, — ответила она.       Ян лишь усмехнулся. Врёт, конечно.       — Врёшь, — сказал прямо и протянул банку.       Она взяла. Пальцы у неё были холодные. Когда наши руки соприкоснулись, парень почувствовал лёгкий разряд — не электричество из дешёвых романтических книжек, а просто осознание: она не отшатнулась. Не сделала вид, что боится его или его шрама, который в этом свете наверняка выглядел особенно уродливо. Они стояли молча какое-то время. Ян пил пиво и краем глаза наблюдал за ней. Анна Ковач. Девятнадцать лет, а уже держит спину так, будто за ней весь Жижков. Ян знал, кто она. Слышал, как Влчек подколол её на первом построении про «русскую кровь». Видел, как она лезла через «мокрый ад» на полосе — молча, зубы сжаты, но без единого стона. Большинство девчонок после такого хотя бы морщились. Она — нет.       Внутри у Яна что-то шевельнулось. Не жалость. И не простое любопытство. Что-то более опасное. Уважение. И ещё — странное узнавание. Как будто мы оба пришли сюда не за красивой формой и не за «служить и защищать» из плакатов. Мы пришли, потому что жизнь уже один раз показала нам свою изнанку и спросила: а ты что будешь делать?       — Иногда думаю, что я здесь не просто так, — тихо сказала она вдруг. — Как будто должна кому-то доказать. И себе тоже.       Ян кивнул. Чёрт, как же точно.       — Мы все здесь что-то доказываем, — ответил Ян. — А ты... ты как будто хочешь весь этот город заставить быть честным.       Она едва заметно усмехнулась. Улыбка вышла кривая, почти болезненная, но настоящая.       — Глупо, да?       — Нет, — сказал честно собеседник. — Просто опасно.       Ян смотрел, как она допивает пиво, как смяла банку одной рукой — сильно, будто представляла чью-то шею. Прямая спина. Уверенный шаг, когда она пошла обратно в корпус. Ни разу не оглянулась. Я остался стоять в темноте, чувствуя, как внутри разгорается что-то давно забытое. Тепло. Опасное тепло.       «Не лезь, Ян, — сказал Ян себе. — У тебя свой груз. У неё — свой. Академия сожрёт вас обоих, если вы позволите себе слабость». Но уже тогда, в ту первую пятницу, Ян понял: поздно. Ян уже заметил её. А она — его.       Они стояли у парапета набережной, и Влтава внизу казалась чёрным зеркалом, в котором отражались огни Карлового моста. Снег снова начал сыпаться — лениво, почти нехотя, как будто даже он устал от этой Праги. Анна достала телефон, якобы проверить время. Ян заметил движение краем глаза. Она думала, что я не вижу.       Щёлк. Ещё раз. Тихо, почти без вспышки. Парень не обернулся. Просто усмехнулся про себя. Пусть. Если ей нужно сохранить этот момент — пусть сохраняет. Ян сам иногда ловил себя на том, что хотел запомнить её такой: прямую, с чуть приподнятым подбородком, с этими серо-зелёными глазами, в которых всегда горел тот самый холодный огонь. Когда мы зашли в маленькую кофейню и сели в дальнем углу, Ян всё-таки не удержался.       — Что ты там прячешь? — спросил Ян, кивая на её карман, куда она быстро сунула телефон.       Анна чуть покраснела — едва заметно, но Ян уже научился это видеть.       — Ничего. Просто… запоминаю момент, — ответила она тихо, глядя в свою чашку.       Ян не стал давить. Только кивнул. Внутри что-то тёплое шевельнулось. Никто раньше не пытался его «запоминать». Обычно от него либо шарахались из-за шрама, либо подходили слишком близко с ненужными вопросами. Они говорили долго. Обо всём и ни о чём. О том, как она в девять лет лежала в луже с разбитой губой и решила, что будет защищать себя сама. Ян слушал и чувствовал, как её история отзывается во мне эхом. Потом она спросила. Прямо, без обиняков, как всегда:       — Расскажи про своё детство, Ян. Ты упоминал Остраву…       Ян помолчал, вертя в руках пустую банку из-под кофе. Воздух в кофейне был тёплым, но внутри меня снова стало холодно.       — Обычное детство, пока не стало не обычным, — начал Ян. — Отец был полицейским. Настоящим. Не из тех, кто берёт конверты. В Остраве тогда было жарко — шахтёрские районы, банды, контрабанда. Он работал в отделе по борьбе с организованной преступностью. Мать всегда боялась, но он говорил: «Если не мы, то кто?»       Ян сделал паузу. Шрам на щеке вдруг начал ныть, как всегда, когда он вспоминал.       — Мне было четырнадцать. Он пошёл на задержание. Группа каких-то отморозков, торговавших оружием. Засада. Отец прикрыл напарника… Получил три пули. Умер в машине скорой. Я потом узнал, что один из тех ублюдков был местным, из наших. «Свой».       Анна слушала молча, не отводя глаз. В её взгляде не было жалости — только понимание. Это было важно.       — После этого мать пыталась меня «спасти». Перевезла в Прагу, заставляла учиться, не высовываться. А я… я злился. На весь мир. На полицию, которая не смогла защитить своего. На тех, кто это сделал. В шестнадцать ввязался в драку. Не одну. Последняя была серьёзной — трое против одного. Нож. Вот отсюда и шрам, — Ян провёл пальцем по разветвлённой линии на левой щеке. Скобы тихо звякнули. — Мне сказали, что повезло. Ещё чуть глубже — и глаз бы потерял. После этого я понял: либо я буду таким же, как отец, либо стану тем, кого он ловил. Выбрал первое.       Анна протянула руку и осторожно коснулась шрама кончиками пальцев. Холодные пальцы. Тёплое прикосновение.       — Больно было? — спросила она тихо.       — Тогда — да. Сейчас… просто напоминание. О том, что нельзя расслабляться. И что слабых всегда ломают.       Они вышли из кофейни. Снег усилился. Ян притянул её к себе в тени старого дома. Поцелуй получился жёстким, голодным. Ян чувствовал, как она отвечает — не сдаваясь, а именно отвечая. Равная. Когда они оторвались, я прошептал ей в губы:       — Этот город ломает даже сильных.       — Я знаю, — ответила она, касаясь моего шрама. — Но теперь нас двое.       Ян понял, что она уже сделала выбор. Как и я. Позже, когда мы вернулись в академию порознь и ян лёг на койку в казарме, я достал свой телефон. Открыл галерею. Конечно, ничего нового. Но я знал, что где-то в её телефоне теперь есть мои фото — на фоне ночной Влтавы, со шрамом и снегом в волосах. И впервые за долгое время эта мысль не пугала. Наоборот. Ян закрыл глаза и подумал: «Пусть смотрит. Пусть запоминает. Если кто и сможет идти рядом со мной по этой грязи — так это она».