Часть 3

Алиса Всеволодовна постояла в коридоре, будто дожидаясь, когда незваные гости уйдут. В её глазах всё ещё не улеглись те былые эмоции, которые произвели на неё липутинские слова. Она будто специально отсчитала сколько-то секунд, что я понял по её еле шевелившимся губам, и так же стремительно, как и полчаса назад, вышла обратно. Степан Трофимович постоял с минуту в раздумье, как-то не глядя посмотрел на меня, взял свою шляпу, палку и тихо пошел из комнаты. Я опять за ним, как и давеча. Выходя из ворот, он, заметив, что я провожаю его, сказал: — Ах да, вы можете служить свидетелем... de l'accident. Vous m'accompagnerez, n'est-ce pas?  — Степан Трофимович, неужели вы опять туда? Подумайте, что может выйти? С потерянною улыбкой, — улыбкой совершенного отчаяния, и в то же время какого-то странного восторга решимости, прошептал он мне, на миг приостанавливаясь: — Не могу же я обманывать это милое дитя, которое стояло тут несколько мгновений назад? Вы сами видели, как трепетно она любит своего брата, как она защищала его! Я много кого обманывал, и чаще всего себя, но я никогда, никогда бы себе не позволил обмануть этого чистого, милого ребёнка. Не могу же я жениться на "чужих грехах". Я только и ждал этого слова. Наконец-то это заветное, скрываемое от меня словцо было произнесено после целой недели виляний и ужимок. Я решительно вышел из себя: — И такая грязная, такая... низкая мысль могла появиться у вас, у Степана Верховенского, в вашем светлом уме, в вашем добром сердце и... еще до Липутина! И как подло связывать эту мысль с Алисой Всеволодовной! Он посмотрел на меня, не ответил и пошел тою же дорогой. Я не хотел отставать. Я хотел свидетельствовать пред Варварой Петровной. Я бы простил ему, если б он поверил только Липутину, по бабьему малодушию своему, но теперь уже ясно было, что он сам всё выдумал еще гораздо прежде Липутина, а Липутин только теперь подтвердил его подозрения и подлил масла в огонь. Он не задумался заподозрить девушку с самого первого дня, еще не имея никаких оснований, даже липутинских. Деспотические действия Варвары Петровны он объяснил себе только отчаянным желанием ее поскорее замазать свадьбой с почтенным человеком дворянские грешки ее бесценного Nicolas! Мне непременно хотелось, чтоб он был наказан за это. И я неожиданно поймал себя на мысли, что Алиса Всеволодовна защищала своего брата с абсолютно чистыми глазами, будто ничего и не знала про его манипуляции и выходки. Мне вдруг стало обиднее вдвойне за эту девушку, почти ребёнка, и какая-то тянущая тоска мне сила сжала мою грудь. — О! Dieu qui est si grand et si bon!  О, кто меня успокоит! — воскликнул он, пройдя еще шагов сотню и вдруг остановившись. — Пойдемте сейчас домой, и я вам всё объясню! — вскричал я, силой поворачивая его к дому. — Это он! Степан Трофимович, это вы? Вы? — раздался резвый, юный голос, как какая-то музыка подле нас. Ей вторил второй голосок, мне уже знакомый, но такой же свежий, как и первый. Мы ничего не видали, а подле нас вдруг появилась наездница, Лизавета Николаевна, со своим всегдашним провожатым. Перед нею на седле сидела Алиса Всеволодовна и её глаза горели уже не рассерженностью, а весельем и каким-то безграничным счастьем. "Она больше ребёнок, чем взрослый," — пронеслось в моём сознании, и ту тоску и обиду я стал ощущать менее тяжко. — Идите, идите же скорее! — позвала Лизавета Николаевна громко и весело. — Я двенадцать лет не видала его и узнала, а он... Неужто не узнаете меня? Степан Трофимович схватил ее руку, протянутую к нему, и благоговейно поцеловал ее. Он глядел на нее как бы с молитвой и не мог выговорить слова. — Представляете, Степан Трофимович, я хотел непременно пойти домой, как мне навстречу выезжает Лиза! Я побежала ей к ней, как малый ребёнок, и она меня приняла к себе. Я так рада, так рада, — скороговоркой понеслись слова у Алисы Всеволодовны, которая всё это время вертела головой то к Лизавете Николаевне, то к Степан Трофимовичу, не в силах определить, кому она это будет вещать. — Узнал и рад! Маврикий Николаевич, он в восторге, что видит меня! Elis (так ласково она называла Алису Всеволодовну), он помнит меня, ты про меня ему напоминала? Что же вы не шли все две недели? Если бы не Elis, я бы и не подумала... Тетя убеждала, что вы больны и что вас нельзя потревожить; но ведь я знаю, тетя лжет. Я всё топала ногами и вас бранила, но я непременно, непременно хотела, чтобы вы сами первый пришли, потому и не посылала. Боже, да он нисколько не переменился! — рассматривала она его, наклоняясь с седла, — он до смешного не переменился! Ах, нет, есть морщинки, много морщинок у глаз и на щеках, и седые волосы есть, но глаза те же! А я переменилась? Переменилась? Но что же вы всё молчите? Мне вспомнился в это мгновение рассказ о том, что она была чуть не больна, когда ее увезли одиннадцати лет в Петербург; в болезни будто бы плакала и спрашивала Степана Трофимовича. — Вы... я... — лепетал он теперь обрывавшимся от радости голосом, — я сейчас вскричал: «Кто успокоит меня!» — и раздался ваш голос... Я считаю это чудом. — En Dieu? En Dieu, qui est là-haut et qui est si grand et si bon?  Видите, я все ваши лекции наизусть помню. Маврикий Николаевич, какую он мне тогда веру преподавал en Dieu, qui est si grand et si bon! А помните ваши рассказы о том, как Колумб открывал Америку и как все закричали: «Земля, земля!». Няня Алена Фроловна говорит, что я после того ночью бредила и во сне кричала: «Земля, земля!». А помните, как вы мне историю принца Гамлета рассказывали? А помните, как вы мне описывали, как из Европы в Америку бедных эмигрантов перевозят? И всё-то неправда, я потом всё узнала, как перевозят, но как он мне хорошо лгал тогда, Маврикий Николаевич, почти лучше правды! Чего вы так смотрите на Маврикия Николаевича? Это самый лучший и самый верный человек на всем земном шаре, и вы его непременно должны полюбить, как меня! Но, голубчик Степан Трофимович, стало быть, вы опять несчастны, коли среди улицы кричите о том, кто вас успокоит? Несчастны, ведь так? Так? — Теперь счастлив... — Тетя обижает? — продолжала она не слушая, — всё та же злая, несправедливая и вечно нам бесценная тетя! Ах, Elis, и как ты с ней только уживаешься, с твоим то характером! Как долго я тебя не видела, как я по тебе скучала! — Лизавета Николаевна вдруг горячо прижалась губами к макушке девушки, смутив, но невероятно взбодрив Алису Всеволодовну. — А помните, как вы, Степан Трофимович, бросались ко мне в объятия в саду, а я вас утешала и плакала, — да не бойтесь же Маврикия Николаевича; он про вас всё, всё знает, давно, вы можете плакать на его плече сколько угодно, и он сколько угодно будет стоять!.. Приподнимите шляпу, снимите совсем на минутку, протяните голову, станьте на цыпочки, я вас сейчас поцелую в лоб, как в последний раз поцеловала, когда мы прощались. Видите, та барышня из окна на нас любуется... Ну, ближе, ближе. Боже, как он поседел! И она, принагнувшись в седле, поцеловала его в лоб. — Ну, теперь к вам домой! Я знаю, где вы живете. Я сейчас, сию минуту буду у вас. Я вам, упрямцу, сделаю первый визит и потом на целый день вас к себе затащу. Ступайте же, приготовьтесь встречать меня. А ты, Elis, не смей спускаться. Мне с тобой ещё столько хочется обсудить, рассказать! С самой Франции мы с тобой не виделись. Как быстро растут дети! И она ускакала с своим кавалером и Алисой Всеволодовной. Мы воротились обратно. Не более как через десять минут она явилась по обещанию, в сопровождении своего Маврикия Николаевича, не забывайте прихватить и Алису. Девушки переговаривались, непрерывно улыбались, и так счастливо смеялись, что я невольно залюбовался ими. — Vous et le bonheur, vous arrivez en même temps!  — поднялся он ей навстречу. — Вот вам букет; сейчас ездила к madame Шевалье, у ней всю зиму для именинниц букеты будут. Вот вам и Маврикий Николаевич, прошу познакомиться. Я хотела было пирог вместо букета, но Маврикий Николаевич уверяет, что это не в русском духе. Этот Маврикий Николаевич был артиллерийский капитан, лет тридцати трех, высокого росту господин, красивой и безукоризненно порядочной наружности, с внушительною и на первый взгляд даже строгою физиономией, несмотря на его удивительную и деликатнейшую доброту, о которой всякий получал понятие чуть не с первой минуты своего с ним знакомства. Он, впрочем, был молчалив, казался очень хладнокровен и на дружбу не напрашивался. Говорили потом у нас многие, что он недалек; это было не совсем справедливо. Я не стану описывать красоту Лизаветы Николаевны. Весь город уже кричал об ее красоте, хотя некоторые наши дамы и девицы с негодованием не соглашались с кричавшими. Были из них и такие, которые уже возненавидели Лизавету Николаевну, и, во-первых, за гордость: Дроздовы почти еще не начинали делать визитов, что оскорбляло, хотя виной задержки действительно было болезненное состояние Прасковьи Ивановны. Во-вторых, ненавидели ее за то, что она родственница губернаторши; в-третьих, за то, что она ежедневно прогуливается верхом. У нас до сих пор никогда еще не бывало амазонок; естественно, что появление Лизаветы Николаевны, прогуливавшейся верхом и еще не сделавшей визитов, должно было оскорблять общество. Впрочем, все уже знали, что она ездит верхом по приказанию докторов, и при этом едко говорили об ее болезненности. Она действительно была больна. Что выдавалось в ней с первого взгляда — это ее болезненное, нервное, беспрерывное беспокойство. Увы! бедняжка очень страдала, и всё объяснилось впоследствии. Теперь, вспоминая прошедшее, я уже не скажу, что она была красавица, какою казалась мне тогда. Может быть, она была даже и совсем нехороша собой. С Алисой Всеволодовной она и сравниться не могла, но сама девочка Лизавету Николаевну очень любила и всегда говорила, что та необыкновенно хороша с собой. Так и случалось: Лизавета Николаевна будто расцветала рядом со своей любимицей и становилась ещё хорошее. Лизавета Николаевна была высокой, тоненькой, но гибкой и сильной, она даже поражала неправильностью линий своего лица. Глаза ее были поставлены как-то по-калмыцки, криво; была бледна, скулиста, смугла и худа лицом; но было же нечто в этом лице побеждающее и привлекающее! Какое-то могущество сказывалось в горящем взгляде ее темных глаз; она являлась «как победительница и чтобы победить». Она казалась гордою, а иногда даже дерзкою; не знаю, удавалось ли ей быть доброю; но я знаю, что она ужасно хотела и мучилась тем, чтобы заставить себя быть несколько доброю. Она часто говорила, что гордится своей Elis, и создавалось ощущение, что она равняется на неё. Барышни, ненавидящие Лизавету Николаевну, распукскали слухи, что даже и завидует своей любимице, но это абсолютной ложью. Обе девушки искренне любили друг друга, и относились друг к другу со истинной заботой. В натуре Лизаветы Николаевны, конечно, было много прекрасных стремлений и самых справедливых начинаний; но всё в ней как бы вечно искало своего уровня и не находило его, всё было в хаосе, в волнении, в беспокойстве. Может быть, она уже со слишком строгими требованиями относилась к себе, никогда не находя в себе силы удовлетворить этим требованиям. Она села на диван и оглядывала комнату. — Почему мне в этакие минуты всегда становится грустно, разгадайте, ученый человек? Я всю жизнь думала, что и бог знает как буду рада, когда вас увижу, и всё припомню, и вот совсем как будто не рада, несмотря на то что вас люблю... Ах, боже, у него висит мой портрет! Дайте сюда, я его помню, помню! Превосходный миниатюрный портрет акварелью двенадцатилетней Лизы был выслан Дроздовыми Степану Трофимовичу из Петербурга еще лет девять назад. С тех пор он постоянно висел у него на стене. — Неужто я была таким хорошеньким ребенком? Неужто это мое лицо? Но смотрю на Elis и понимаю, она намного красивее, чем я. И как повзрослела, как повзрослела! Она погладила Алису Всеволодовну по голове, потом встала и с портретом в руках посмотрелась в зеркало. — Поскорей возьмите! — воскликнула она, отдавая портрет. — Не вешайте теперь, после, не хочу и смотреть на него. — Она села опять на диван. — Одна жизнь прошла, началась другая, потом другая прошла — началась третья, и всё без конца. Все концы, точно как ножницами, обрезывает. Видите, какие я старые вещи рассказываю, а ведь сколько правды! Она, усмехнувшись, посмотрела на меня; уже несколько раз она на меня взглядывала, но Степан Трофимович в своем волнении и забыл, что обещал меня представить. — А зачем мой портрет висит у вас под кинжалами? И зачем у вас столько кинжалов и сабель? У него действительно висели на стене, не знаю для чего, два ятагана накрест, а над ними настоящая черкесская шашка. Спрашивая, она так прямо на меня посмотрела, что я хотел было что-то ответить, но осекся. Степан Трофимович догадался наконец и меня представил. — Знаю, знаю, — сказала она, — я очень рада. Мама́ об вас тоже много слышала. Познакомьтесь и с Маврикием Николаевичем, это прекрасный человек. Я об вас уже составила смешное понятие: ведь вы конфидент Степана Трофимовича? Я покраснел. — Ах, простите, пожалуйста, я совсем не то слово сказала; вовсе не смешное, а так... (Она покраснела и сконфузилась). — Впрочем, что же стыдиться того, что вы прекрасный человек? Ну, пора нам, Маврикий Николаевич! Степан Трофимович, через полчаса чтобы вы у нас были. Боже, сколько мы будем говорить! Теперь уж я ваш конфидент, и обо всем, обо всем, понимаете? Степан Трофимович тотчас же испугался. — О, Маврикий Николаевич всё знает, его не конфузьтесь! — Что же знает? — Да чего вы! — вскричала она в изумлении. — Ба, да ведь и правда, что они скрывают! Я верить не хотела. Дашу тоже скрывают. Тетя давеча меня не пустила к Даше, говорит, что у ней голова болит. — Но... но как вы узнали? — Ах, боже, так же, как и все. Эка мудрость! — Да разве все?.. — Ну да как же? Мамаша, правда, сначала узнала через Алену Фроловну, мою няню; ей ваша Настасья прибежала сказать. Ведь вы говорили же Настасье? Она говорит, что вы ей сами говорили. — Я... я говорил однажды... — пролепетал Степан Трофимович, весь покраснев, — но... я лишь намекнул... Она захохотала. — А конфидента под рукой не случилось, а Настасья подвернулась, — ну и довольно! А у той целый город кумушек! Ну да полноте, ведь это всё равно; ну пусть знают, даже лучше. Скорее же приходите, мы обедаем рано... Да, забыла, — уселась она опять, — слушайте, что такое Шатов? — Шатов? Это брат Дарьи Павловны... — Знаю, что брат, какой вы, право! — перебила она в нетерпении. — Я хочу знать, что он такое, какой человек? — Шатов прекрасный человек! — вдруг радостно сказала Алиса Всеволодовна. Она вдруг очень обрадовалась, что о нём заговорили, и услышала специально, слушая весь разговор Степан Трофимовича и Лизы. — Лиза, наверно ты помнишь, что когда Николай Всеволодович уехал, то мне было два года, не помню точно. Шатов же заменил мне брата! Лиза, лучше этого человека ты не найдёшь в этом городе! — Я сама слышала, Elis, что он какой-то странный. Впрочем, не о том. Я слышала, что он знает три языка, и английский, и может литературною работой заниматься. В таком случае у меня для него много работы; мне нужен помощник, и чем скорее, тем лучше. Возьмет он работу или нет? Мне его рекомендовали... — О, непременно, у него как раз сейчас... сложный период и, думаю, ему точно понадобится работа, а ты окажешь ему огромную помощь. — Я вовсе не для помощи, мне самой нужен помощник. — Я тоже довольно хорошо знаю Шатова, — сказал я, — и если вы мне поручите передать ему, то я сию минуту схожу. — Передайте ему, чтоб он завтра утром пришел в двенадцать часов. Чудесно! Благодарю вас. Маврикий Николаевич, готовы? Они уехали и сказали, что завезут Алису Всеволодовну домой. Она была счастлива, и, на прощанье поцеловав Степан Трофимовича в лоб, сказала ему ни о чём не беспокоиться и заверила его, что поговорит со своей мама́. Я, разумеется, тотчас же побежал к Шатову. — Mon ami!  — догнал меня на крыльце Степан Трофимович, — непременно будьте у меня в десять или в одиннадцать часов, когда я вернусь. О, я слишком, слишком виноват пред вами и... пред всеми, пред всеми.