Глава 5. «Сеанс №2»

      25 августа 2023 года, пятница       21:17       В изоляционном блоке вечер всегда наступал раньше, чем снаружи.       Не по часам — по свету. После девяти коридоры становились синими, лица у персонала — плоскими, а шаги начинали звучать так, будто здание проглатывало их с задержкой. Днём учреждение ещё пыталось изображать порядок, ночью же оставалась только его настоящая форма: двери, замки, камеры, люди, которым платили за то, чтобы они ничего не пропустили.       Лили сидела в комнате ожидания перед сеансовой и медленно вращала кольцо наручника вокруг запястья. Металл слегка натёр кожу, не больно, но достаточно, чтобы помнить. За её спиной стоял охранник. Молодой, наверное, новый или просто из тех, кто всё ещё выглядел так, будто каждое назначение в изоляционный блок было личным оскорблением судьбы. Он старался не смотреть на неё слишком долго, но каждые несколько секунд взгляд всё равно возвращался: к рукам, к лицу, к цепи, к двери.       Лили не поднимала головы.       — Вы нервничаете, — сказала она.       Охранник застыл.       — Что?       — Нервничаете, — повторила Лили спокойно. — У вас дыхание меняется каждый раз, когда я двигаю рукой.       Он тут же посмотрел на её пальцы, Лили усмехнулась.       — Вот сейчас, например.       — Молчите, Хилл.       — Хорошая попытка. Чуть больше уверенности — и я бы даже сделала вид, что испугалась.       Он сжал челюсть. Всё-таки молодой, значит. Старшие уже знали: лучше не отвечать. Любой ответ становился частью разговора, а разговоры с Лили Хилл редко заканчивались там, где человек собирался.       Охранник сделал вид, что смотрит в конец коридора, а Лили опустила взгляд обратно на наручник. Внутри было тихо, слишком тихо для человека, который последние сутки успешно убеждал себя, что предстоящий сеанс не имеет значения. Это было смешно. Она знала время, знала, сколько минут осталось, знала, что доктор Рёмен появится без опоздания и знала, что он наверняка заметит, если она посмотрит на дверь раньше, чем та откроется. Поэтому не смотрела из принципа.       Вчера в комнате наблюдения он ответил на её вопрос. Его ответ не был полным или утешающим: «Здесь люди реже притворяются нормальными». И Лили почти ненавидела эту фразу, потому что в ней было слишком много честности для человека, который всё ещё носил белый халат, подписывал отчёты и имел право решать, сколько металла должно быть на её теле перед разговором.       На первом сеансе Лили вела себя осторожно просто потому, что тогда Сукуна ещё не стоил лишнего движения. Новый врач мог оказаться каким угодно: испуганным, самоуверенным, жалостливым, слишком уверенным в своих вопросах. Таких она уже знала, их не нужно было ломать сразу — достаточно было подождать, и они сами показывали, где у них слабое место. Но Сукуна не показал или показал не там, где она ожидала. Он не испугался её молчания, не начал давить, не бросился записывать каждую реакцию как симптом, не сделал из её усталости красивый вывод. Он нарушил привычный порядок разговора, а потом оставил после себя несколько фраз, которые Лили не смогла выкинуть из головы. Значит, сегодня ждать было нельзя. Если он не собирался проявляться сам, она заставит его ударом туда, где у врача обычно начинался человек.       В первый раз она проверяла, стоит ли он внимания. Сегодня собиралась проверить, что он будет делать с её вниманием.       Она снова повернула кольцо наручника. В этот момент за дверью послышались ровные, неспешные шаги, но Лили не подняла головы. Охранник, разумеется, поднял. Дверь комнаты для сеансов открылась в 21:29.       — Мисс Хилл, — произнёс Сукуна.       Лили медленно посмотрела на него снизу вверх. Сегодня он был без халата. Тёмная рубашка, закатанные рукава, спокойное лицо человека, который пришёл в комнату с убийцей так же буднично, как другие заходят за кофе. Высокий, слишком собранный, слишком уверенный в собственной тишине. Рядом с ним коридор будто становился уже.       Лили улыбнулась краем губ.       — Доктор, вы снова решили прийти лично? Как трогательно.       Сукуна посмотрел на охранника, потом на цепь у её ног.       — Оставьте наручники, фиксацию ног снимите.       Охранник напрягся.       — Сэр, распоряжение было…       — Разовое изменение условий сеанса согласовано, — перебил Сукуна. — Если хотите перечитать форму, сделайте это после того, как снимете фиксацию.       Охранник снял фиксацию с её ног, отчего металл тяжело звякнул о пол. Пустота вокруг лодыжек ощущалась странно, будто тело не сразу поняло, что одно из ограничений исчезло, но Лили не позволила себе посмотреть вниз. Сукуна отступил в сторону, пропуская её в комнату.       — После вас.       Она поднялась. Цепочка между наручниками коротко натянулась. Лили прошла мимо него медленно, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его рубашки: чистая ткань, кофе, что-то горькое и сухое. Никакого резкого одеколона. Жаль, было бы проще ненавидеть. У двери она задержалась на полсекунды.       — Вы всегда так любезны с женщинами в наручниках?       Охранник резко поднял взгляд. Сукуна спокойно посмотрел на неё.       — Нет.       — Только со мной?       — Только когда наручники мешают нормальной посадке за стол.       Лили тихо рассмеялась.       — Скучный ответ.       Он вошёл следом и закрыл дверь.       Комната для сеансов была такой же, как два дня назад: металлический стол, два стула, камера под потолком, жалюзи на маленьком окне, ровное гудение вентиляции. Но сегодня Лили почувствовала разницу сразу. В прошлый раз она пришла к неизвестности. Сегодня — к человеку, который уже успел оставить след. И это было недопустимо.       Она села на стул, положив руки на стол так, чтобы наручники были видны. Не потому, что стеснялась их. Напротив. Пусть смотрит, пусть не делает вид, что разговор происходит в пустом пространстве, где власть распределена честно.       Сукуна сел на стул напротив. Папка легла на стол рядом с ним. Лили сразу заметила.       — Новые материалы?       — Да.       — Мои?       — Частично.       Она улыбнулась.       — Какая интимная формулировка.       Сукуна не ответил сразу, только чуть склонил голову, рассматривая её лицо.       — Сегодня вы решили начать с провокаций.       — Разве я когда-то прекращала?       — На первом сеансе — да.       Улыбка исчезла не сразу. Лили позволила ей задержаться ещё на секунду, потому что исчезновение тоже было бы ответом.       — Ошибаетесь, доктор. На первом сеансе я просто проверяла, насколько вы полезны.       — И?       — Пока не решила.       — Но вы пришли.       Она тихо фыркнула.       — Меня привели.       — Вы думали, что я не задержусь.       Вот тут она подняла глаза. Сукуна смотрел спокойно и без самодовольства. Лили медленно откинулась на спинку стула.       — Будьте осторожнее с привычкой замечать то, что вам не предлагали, — сказала она.       — Вы только что сделали то же самое с охранником.       — Он был не особенно против.       — Кажется, он выглядел иначе.       — Люди часто выглядят иначе, когда им говорят правду.       Сукуна выдержал паузу.       — Правда — удобное слово для удара.       Лили улыбнулась шире.       — А вы не любите, когда бьют?       — Не люблю, когда удар называют честностью, чтобы не отвечать за удовольствие от него.       Тишина. На этот раз Лили почувствовала быстрый холодный интерес. Он не отступил, не сделал вид, что её насмешка — симптом, не спрятался за «я понимаю вашу защитную реакцию». Он просто ударил в ответ. Хорошо.       Лили медленно провела большим пальцем по краю наручника.       — Вы думаете, мне приятно?       — Иногда.       Она посмотрела на него внимательнее.       — Смелое обвинение.       — Наблюдение.       — Очень удобная формулировка для человека, который любит обвинять чужие слова в удобстве.       Уголок его рта едва заметно дрогнул.       — Принято.       — Не принимайте, я вам это не дарила.       — Тогда отмечу как агрессивно возвращённое.       Лили тихо рассмеялась, и этот звук вышел слишком живым. Она тут же закрыла его взглядом, как дверь, но Сукуна заметил.       — Вы сегодня без халата, — сказала она.       — Да.       — Решили выглядеть менее врачом?       — Нет.       — Тогда почему?       — Халат был испачкан кофе.       Лили медленно моргнула, потом усмехнулась.       — Какая низкая проза, а я уже приготовилась к символике.       — Можете всё равно придумать.       — Не сомневайтесь, придумаю. У меня богатый опыт работы с чужими образами.       — С чужими?       — Со всеми, кто пытался сделать из меня свой.       Сукуна не перебил, он даже ничего не записал и не открыл папку. Лили возненавидела себя за то, что заметила. Она наклонилась вперёд, насколько позволяли наручники. Цепочка между запястьями тихо скользнула по металлу стола.       — Скажите, доктор, вы правда так уверены в себе или просто хорошо имитируете отсутствие страха?       — Сегодня вы особенно интересуетесь мной.       — Не льстите себе, я интересуюсь инструментами, которыми меня собираются разбирать.       — Я не собираюсь вас разбирать.       — Конечно, — тихо усмехнулась она, — Вы просто будете сидеть напротив, задавать вопросы, смотреть вот так внимательно и делать вид, что ваши руки чистые.       Лицо Сукуны исказила едва заметная тень раздражения. Лили почувствовала это и почти сразу захотела сильнее.       — Вы хотите, чтобы я смотрел менее внимательно? — спросил Сукуна.       — Нет.       — Тогда чего вы хотите?       Она улыбнулась.       — Посмотреть, что вы сделаете, когда внимание начнут возвращать.       Пауза стала другой. За дверью кто-то прошёл по коридору, и тень скользнула под нижним краем двери и исчезла.       Сукуна медленно откинулся на спинку стула.       — Хорошо, тогда начните.       Лили ненадолго замерла, но этого хватило, чтобы он увидел. Она ожидала сопротивления или границы или, может, профессионального напоминания, что сеанс не о нём. Это было бы удобно, ведь она бы ткнула в это пальцем, сказала бы что-нибудь про трусость врачей и вернула комнату себе.       Лили медленно прищурилась.       — Вы уверены?       — Нет.       — И всё равно?       — Да.       Она посмотрела на его руки, спокойные и крупные. Они лежали на столе не слишком близко к ней, но и не слишком далеко. Он всё делал так, будто любое расстояние уже было ответом.       — Вы любите оставлять людям выбор, — сказала она. — Очень красиво, почти благородно.       — Вас это раздражает, — спокойно ответил он.       — Меня раздражает, когда власть притворяется вежливостью.       — А если это не притворство?       — Тогда хуже.       — Почему?       Лили улыбнулась без веселья.       — Потому что тогда придётся думать, что вы правда выбираете не пользоваться тем, чем могли бы.       Сукуна молчал. Тишина стала плотной, из-за чего Лили услышала собственное дыхание и сразу захотела сделать его ровнее, но сразу не получилось.       Чёрт.       Сукуна заметил, глаза его чуть сместились — не к груди, не к рукам, а к лицу. Достаточно, чтобы она поняла: он увидел сбой и не назвал его.       Лили резко усмехнулась.       — Вот так вы и делаете, да?       — Что именно?       — Видите что-нибудь маленькое и не трогаете, оставляете человеку возможность самому заметить, что он уже замечен, — с улыбкой сказала она. — Это очень мерзко, — она чуть сморщилась, будто само слово на вкус ощущалось, как грязь.       — Мерзко?       — Да.       — Почему?       — Потому что грубость хотя бы честная.       — Не всегда.       — Зато она проще.       — Вам нужны простые люди?       Она посмотрела на него.       — Мне нужны люди, которые не лезут внутрь с фонариком и не называют это уважением к темноте.       Сукуна не ответил сразу. И в этой паузе Лили впервые за вечер почувствовала, что попала.       — Справедливо, — сказал он.       Она почти разозлилась.       — Нет, — чуть громче обычного сказала она.       — Нет?       — Вы должны были защищаться.       — Зачем?       — Чтобы разговор стал нормальным.       — Нормальным для кого?       Лили наклонила голову.       — Вот вы и снова это делаете, — сказала она. — Переворачиваете вопрос так, будто я сама принесла нож и теперь должна объяснить, почему у него лезвие.       — А вы принесли?       Она улыбнулась.       — Доктор, если бы я принесла нож, вы бы уже знали.       — Вы переоцениваете металл.       В этот раз она рассмеялась сильнее. Смех был коротким, сухим, с настоящим удивлением, он вырвался раньше, чем она успела решить, можно ли. Лили тут же отвернулась к камере. Красный огонёк мигал ровно: ничего не принадлежало ей целиком, даже звук. Затем она перевела взгляд на него. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Сукуна наконец коснулся папки, но не открыл, а просто положил на неё ладонь. Лили заметила движение сразу.       — Вот и добыча.       — Материалы дела.       — Милое слово «материалы».       — А вы бы как назвали?       — Чужие руки в моей голове.       Он не изменился в лице, но стал внимательнее. Лили сама только услышала, что сказала. Она облизнула пересохшие губы и сразу пожалела об этом, потому что движение вышло нервным, не игровым. Сукуна опять ничего с этим не сделал.       Господи, как же это бесило.       — Я изучал первый эпизод, — сказал он.       Комната изменилась. Лили почувствовала, что её тело перестало принадлежать позе. Плечи остались расслабленными, лицо — спокойным, но внутри всё сжалось в одну точку. Какое удобное слово «эпизод». Его можно положить в папку, перелистнуть и перейти к следующему.       Лили медленно улыбнулась.       — Как дисциплинированно. Вы уже дошли до любви?       Сукуна смотрел на неё.       — Если вы имеете в виду первого погибшего…       — Нет, — перебила она мягко. — Если бы я имела в виду погибшего, я бы сказала «погибший». Не помогайте мне с формулировками, доктор, у вас и так работа грязная.       Он принял удар молча, а Лили продолжила, лениво, почти ласково:       — Что там было написано? Что он был заботливым? Терпеливым? Что я не умела принимать нормальные отношения? Что он пытался мне помочь, а я, неблагодарная дрянь, решила закончить терапевтический эксперимент ножом?       Сукуна не открывал папку.       — Вы говорите чужими словами.       — У меня их много. Люди были щедрыми.       — Я не спрашивал, что о вас говорили другие.       — Нет, вы просто принесли их слова с собой, — она кивнула на папку. — Аккуратно и с подписью, в пределах протокола.       — Да.       Лили чуть прищурилась.       — И вас это не смущает?       — Смущает.       Она замолчала. Сукуна выдержал её взгляд.       — Я имею право читать дело и обязан, но это не делает сам доступ нейтральным.       Тишина стала неприятной, а Лили почувствовала, как внутри поднялось что-то острое. Не злость, а скорее желание немедленно испортить это место разговора, пока оно не стало значимым.       — Какой внимательный мужчина, — сказала она тихо. — Вы так же говорите всем женщинам, чьи личные катастрофы читаете перед сном?       Сукуна впервые посмотрел на неё холоднее.       — Осторожнее.       Лили улыбнулась.       — Вот, наконец-то у вас прорезался голос, который вы прячете за аккуратностью, — она подалась вперёд, а её голос стал ниже, мягче, почти интимнее, но глаза оставались жёсткими. — Вам не нравится, когда я делаю из вас мужчину в комнате, а не врача?       Сукуна не отвёл взгляд.       — Мне не нравится, когда вы используете себя как приманку, чтобы доказать мою предсказуемость.       Лили застыла, улыбка осталась на лице, но перестала быть живой.       — Себя? — переспросила она. — Какое трогательное слово, почти собственность.       — Нет, я как раз говорю, что вы обращаетесь с собой так, будто это не имеет значения.       Она резко рассмеялась.       — А должно?       — Да.       Ответ прозвучал без пафоса и поэтому попал глубже, чем имел право. Лили опустила взгляд к наручникам. Её пальцы сжались вокруг цепочки настолько сильно, что костяшки побелели. Она разжала руку, но слишком поздно, чтобы Сукуна не заметил.       — Не смотрите так, — сказала она.       — Как?       — Будто поняли сейчас что-то важное.       — Я ничего не понял, — он чуть качнул головой. — Я увидел реакцию, это не то же самое.       — Для вас — может быть, — её голос стал тише.       Она ненавидела это. Ненавидела, как быстро тело выдавало её там, где слова ещё держались. Ненавидела, что в ней было столько сломанных мест, и каждое, кажется, имело собственную кнопку. Ненавидела, что Сукуна не нажимал на них грубо. Грубость была бы проще, грубость можно было ненавидеть всей кожей. А он оставлял место и это место иногда оказывалось страшнее давления.       Лили подняла глаза.       — Хотите спросить про него?       Сукуна секунду помолчал.       — Да.       — Тогда спрашивайте.       — Нет.       Она усмехнулась.       — Испугались?       — Нет.       — Тогда почему?       — Потому что сейчас вы хотите не ответа. Вы хотите, чтобы я взял у вас что-то силой, чтобы потом было за что меня ненавидеть.       В комнате стало тихо. Лили смотрела на него, не моргая. На этот раз он не был мягким и не был осторожным в привычном смысле. Он сказал это почти жестоко, от чего внутри у Лили поднялась горячая, сухая злость.       — Вы, должно быть, очень гордитесь собой, — произнесла она почти язвительно. — Так красиво отказываетесь быть чудовищем.       — Я не чудовище только потому, что не делаю одну конкретную ошибку?       — Нет, вы просто пока не сделали её вслух.       Сукуна медленно выдохнул.       — Лили.       Она резко улыбнулась от звука своего имени. Наверняка сейчас он скажет что-то человечное. Как всегда.       Сукуна смотрел прямо.       — Я не буду обсуждать первого погибшего, пока вы используете его только для того, чтобы ударить по себе или по мне.       Лили заметно побледнела.       — По себе?       — Да.       — Вы ничего не знаете.       — Это правда.       — Тогда заткнитесь, — грубо сказала она.       За дверью охранник шевельнулся. Наверное, услышал тон. Сукуна не повернулся.       — Нет.       Лили медленно подняла голову.       — Нет?       — Нет.       И вот тут она впервые увидела в нём злость. Сукуна не повысил голос, не двинулся ближе, не сделал ни одного жеста, который можно было бы назвать угрозой, но в его лице появилась жёсткость, которой не было на первом сеансе.       Лили почувствовала, как внутри что-то опасно дрогнуло. Она попала и испугалась, что попала.       — Вы злитесь, — сказала она.       — Да.       — Из-за меня?       — Из-за того, как вы сейчас пытаетесь превратить мёртвого человека, себя и этот разговор в один инструмент.       Лили замерла. Её слова ударили его не туда, куда она ожидала, и от этого злость в ней на секунду потеряла форму.       Сукуна продолжил тише:       — Я не собираюсь делать вид, что он был только вашим триггером.       Лили отвела взгляд первой. В ней должна была подняться ненависть, но вместо неё внутри оказалось что-то более хрупкое и неприятное.       Стыд.       Она сжала зубы.       — Как благородно.       — Это не благородство. Это минимум.       — Минимум, — повторила она сухо. — У вас очень высокие требования к себе, доктор.       — Иногда.       — А ко мне?       — Тоже.       Лили посмотрела на него. Он не смягчил взгляд и это было неожиданно важно.       — Вы хотите, чтобы я изображала раскаяние? — спросила она.       — Нет.       — Все хотят.       — Я не все.       — Удобная позиция.       — Возможно.       Она наклонилась вперёд. В голос вернулась насмешка, но теперь под ней что-то дрожало.       — Тогда скажите, что вам нужно? Слёзы? Дрожащий голос? Подробности? Фраза «я каждый день думаю о том, что сделала»? Или лучше сразу на колени, чтобы отчёт вышел убедительнее?       — Лили.       — Нет, правда. У вас же должен быть критерий. Достаточный уровень раскаяния. Признаки эмпатии. Кооперация. Эмоциональная доступность. Какая там у вас шкала для женщин, которые не умеют правильно сожалеть о крови на своих руках?       Сукуна не перебил, и это разозлило Лили ещё сильнее. Она выдохнула коротко, почти со смехом.       — Я не буду изображать раскаяние так, чтобы вам было удобно на это смотреть.       Лили почувствовала, как сердце бьётся слишком быстро. Она не хотела говорить это так. Не настолько прямо.       Сукуна смотрел на неё долго, потом сказал:       — Хорошо.       Она резко подняла глаза.       — Вы не отрицаете вину, но отказываетесь исполнять её в форме, которую другие смогут безопасно распознать, — продолжил он.       Она смотрела на него и ей очень хотелось сказать что-нибудь отвратительное. Например, что он сейчас тоже делает из неё красивую формулировку, что он слишком доволен собой, что он похож на всех, просто говорит лучше. Но слова не пошли и Лили отвернулась к жалюзи. За ними не было ничего, кроме тёмного стекла и отражения комнаты.       — Он говорил, что я стала лучше рядом с ним, — сказала Лили ровно.       Сукуна не двинулся.       — Первый погибший?       Она тихо усмехнулась.       — Как вежливо.       — Я не знаю, какое слово вы хотите использовать.       Она посмотрела на него через отражение в окне.       — Никакое.       — Хорошо.       Лили закрыла глаза. Внутри будто что-то соскользнуло вниз, оставив после себя пустое место.       — Он говорил это так, будто сделал ремонт в квартире, — продолжила она тихо. — «Ты стала лучше», «аккуратнее», «спокойнее», «меньше споришь», «больше доверяешь», «чаще улыбаешься, когда нужно», — её губы слегка дрогнули в отвращении. — Люди обожают замечать, что ты стала лучше, когда ты наконец начинаешь исчезать в удобную для них сторону.       Она открыла глаза.       — Не записывайте это.       Сукуна посмотрел на неё через отражение в тёмном стекле.       — Сейчас я не записываю, — сказал он. — Но потом мне придётся сделать отчёт.       Лили усмехнулась.       — Конечно. Иначе как вы докажете, что я существовала правильно?       Он не ответил сразу. Лили видела его отражение: неподвижный, тёмный, слишком высокий даже сидя. Человек, который умел занимать место, не двигаясь.       — Я могу не использовать эту фразу, — сказал он.       — Как щедро.       — Это не щедрость.       — Тогда что?       Сукуна помолчал.       — Осторожность.       Лили медленно повернулась к нему.       — С собой или со мной?       Он не ответил сразу и это уже было лучше любого ответа. Лили улыбнулась.       — Интересно, — протянула она.       Она снова посмотрела на жалюзи. За ними было только стекло и отражение комнаты. В отражении она выглядела спокойной. Даже красивой, наверное, если человеку нравились женщины в наручниках и в плохом освещении.       — Он читал мои записи, — сказала она. — А потом говорил, что теперь понимает, почему я такая.       Сукуна молчал.       — «Такая», — сказала Лили. — Прекрасное слово, в него можно сложить всё, что лень назвать.       — Что вы сделали?       Она улыбнулась.       — Ничего.       — Почему?       Улыбка застыла. Это был не страшный вопрос, не грубый, а волне даже обычный. И при этом в нём было слишком много всего сразу: почему не ушла, почему не остановила, почему позволила, почему потом убила, почему, почему, почему.       Лили медленно перевела взгляд на него.       — Осторожнее.       Сукуна не сразу понял, к чему она сделала предупреждение. И, наконец, Лили стало от этого приятно.       — Я спросил не…       — Я знаю, что вы спросили, — перебила она.       — Тогда ответьте на то, что услышали.       Она рассмеялась тихо.       — Как удобно. Вы задаёте вопрос, а потом предлагаете мне самой убрать из него грязь.       Сукуна замолчал, потому что понял. Поздно, но понял. Лили откинулась на спинку стула. Наручники звякнули о металл.       — Ничего я не сделала, доктор. Стояла на кухне и смотрела, как человек держит в руках мои записи. Очень драматично, да? Совсем не похоже на будущую убийцу, правда?       — Лили.       — Нет, подождите. Сейчас будет полезный материал. Я ведь должна объяснить вам, почему не ушла, почему не закричала достаточно громко, почему вообще позволила кому-то стать настолько близким.       — Я не это хотел спросить.       — Но это получилось.       Сукуна смотрел на неё, спокойная точность на его лице исчезла. Лили поняла, что попала по нему, и почти сразу ей стало мерзко. Она отвела взгляд.       — Он сказал, что я сейчас не в себе. Потом — что я боюсь нормальной близости. Потом — что я не понимаю, что мне нужно, когда мне страшно, — она усмехнулась. — Забавно. Иногда люди говорят тебе, что ты не в себе, и через минуту ты правда перестаёшь понимать, все ли с тобой в порядке.       Сукуна не ответил и это было хорошо, потому что, если бы он сейчас сказал что-нибудь умное, она бы, наверное, вскочила.       — Он был между мной и дверью, — добавила она тише.       — Физически? — спросил Сукуна.       Лили посмотрела на него.       — Да.       — Он удерживал вас? — спросил он после короткой паузы.       — Нет.       — Но не давал выйти?       — Видите, как быстро вы учитесь, — Лили опустила взгляд на свои руки: металл на запястьях казался тяжелее, чем в начале сеанса. — Он сказал: «Ты не уйдёшь, пока мы не поговорим».       Сукуна медленно выдохнул.       — Вам не понравилось, — сказала она.       — Нет.       — Почему?       — Потому что дверь не должна быть аргументом.       Лили замолчала и отвернулась к стеклу. В отражении её лицо дрогнуло совсем немного: угол рта, веки, дыхание. Это было мелочью, но она знала, что он увидел. Лили закрыла глаза на секунду. Внутри было не больно даже, а как-то пусто и сыро, будто она слишком долго держала что-то над водой, а теперь рука устала.       — Я не буду сегодня говорить, как он умер.       — Я не спрашивал.       — Но спросите.       — Да.       Она открыла глаза. Сукуна смотрел на неё и теперь в нём не было идеальной уверенности. Немного раздражения, немного осторожности, немного живого человека под врачом. Лили вдруг подумала, что это ему не идёт. Хотя нет, ему как раз очень шло и это было проблемой.       — Ошиблись, да? — спросила она.       — Да.       — Даже не спросите где?       — Я знаю, где.       — Скажите.       — Я слишком рано спросил «почему».       Лили улыбнулась краем губ.       — Умный мальчик.       Сукуна чуть прищурился.       — Что, не нравится? — спросила Лили почти невинно.       — Не в этой форме.       — А в какой нравится?       — Ни в какой, если цель — вернуть контроль через унижение.       Лили посмотрела на него коротко, а затем отвела взгляд.       — Я устала.       Сукуна посмотрел на часы.       — До конца ещё двадцать минут.       — Я умею считать.       Он помолчал, потом кивнул.       — Тогда закончим.       Она резко подняла глаза.       — Я не просила.       — Знаю.       — Вы решили за меня?       — Да.       Злость вернулась к Лили быстро.       — Как просто, — сказала она.       — Нет.       — Вы только что сказали «да».       — Я решил закончить сеанс, но не решил за вас, что вы чувствуете по этому поводу.       Лили усмехнулась.       — Какая тонкая разница. Наверное, в отчёте будет смотреться красиво.       — В отчёте будет смотреться сухо, — ровным голосом сказал Сукуна.        Он смотрел на неё ещё пару секунд, а затем нажал кнопку вызова. За дверью почти сразу послышалось движение. Лили посмотрела на закрытую папку.       — Там его имя?       — Да.       — Не говорите.       — Не собирался.       — И не делайте из него удобного мёртвого.       Сукуна посмотрел на неё внимательнее.       — Что это значит?       Она помолчала.       — Не делайте так, будто он был чудовищем с первого дня. Он не был, иногда он правда был хорошим, — слова дались хуже, чем Лили хотела, поэтому она отвернулась к двери. — Людям это не нравится, сильно мешает раскладывать всё по местам.       — А вам?       Она усмехнулась.       — Мне тоже.       Дверь открылась. Охранник вошёл настороженно, явно не ожидая раннего окончания. Сначала посмотрел на Сукуну, потом на Лили, потом на папку, пытаясь понять, произошло ли что-то, о чём потом будут говорить у поста. Лили поднялась сама, звякнув наручниками, но звук не помог так, как раньше. У двери она задержалась.       — Доктор.       — Лили.       Она не обернулась полностью.       — И меня не делайте удобной.       Сукуна ответил не сразу.       — Постараюсь.       Лили коротко усмехнулась и вышла.       Дверь закрылась с металлическим щелчком, а Сукуна остался сидеть напротив пустого стула.