Глава 4. «Что именно вы прячете от себя?»

      24 августа 2023 года, четверг       12:07       Двор для прогулок напоминал бетонный колодец: высокие стены, сетка наверху, слишком бледное августовское солнце.       Лили сидела на дальней скамье, лениво наблюдая за тем, как ветер гоняет по асфальту сухие листья. Рядом кто-то тихо спорил о сигаретах, а в другом конце двора охранник скучающе проверял что-то в служебном планшете — обычный день. И всё же внутри у неё сохранялось неприятное ощущение смещения, будто после вчерашнего разговора что-то едва заметно сдвинулось в привычной системе защиты. Лили ненавидела подобные состояния, потому что они делали её менее предсказуемой для самой себя.       — Ты сегодня опять выглядишь задумчивой.       Лили подняла взгляд. Маргарет — одна из немногих людей здесь, рядом с которыми не приходилось постоянно держать оборону. Её иногда выводили в тот же прогулочный двор в часы общей наблюдаемой прогулки. Не близко, не свободно, всегда под взглядом охраны, но достаточно, чтобы обменяться несколькими фразами.       — Это место плохо влияет на мой имидж, — сухо заметила Лили.       Женщина тихо усмехнулась.       — Нет, просто обычно ты выглядишь так, будто морально готова пережить апокалипсис, — она немного помолчала, наблюдая за её реакцией, — А сегодня ты выглядишь, как человек.       Лили отвела взгляд почти сразу, ведь это начинало раздражать. Словно весь мир внезапно решил сговориться вокруг одной и той же темы.       Маргарет внимательно посмотрела на неё.       — Новый врач?       Лили медленно выдохнула.       — Он раздражает.       — Почему?       Она задумалась и с неожиданным раздражением поняла, что не может сформулировать это коротко.       — Он не ведёт себя так, как должен.       — Это хорошо или плохо?       — Опасно.       12:41       Сукуна сидел за рабочим компьютером, пролистывая старые документы Лили.       Большинство файлов были составлены отвратительно: слишком много диагнозов, готовых выводов и оценочных формулировок, но слишком мало самой пациентки.       Пациентка демонстрирует патологическую эмоциональную отчуждённость.       Пациентка склонна к манипулятивному поведению.       Пациентка не демонстрирует достаточного уровня эмпатии.       Сукуна раздражённо закрыл один из отчётов. Люди в этих документах говорили о Лили так, будто её внутренний мир был уже окончательно объяснён. Это всегда казалось ему профессиональной самоуверенностью на грани интеллектуальной лени. Он открыл более ранний файл — социальную оценку семьи. И впервые за всё время его взгляд задержался на тексте дольше обычного.       Семья характеризуется высоким уровнем дисциплины и традиционных ценностей.       Пациентка в детстве демонстрировала повышенную чувствительность и склонность к эмоциональному сопротивлению.       Жалобы пациентки на нарушение личных границ признаны преувеличенными.       Сукуна медленно поднял глаза от бумаги, потом снова перечитал последнюю строчку.       «Признаны преувеличенными». Что-то внутри неприятно сместилось из-за слишком знакомой интонации. Он видел подобные формулировки десятки раз, когда взрослые люди систематически лишали ребёнка права доверять собственному восприятию реальности.       13:18       После прогулки пациентов начали уводить обратно по секторам.       Лили шла последней. Охранник рядом нервничал настолько явно, что это почти утомляло. Он постоянно проверял дистанцию между ними, смотрел на её руки, на цепи, на лицо, будто ждал момента, когда она внезапно станет той версией монстра, которую он придумал у себя в голове. Лили давно перестала реагировать на подобные вещи, но сегодня поймала себя на неожиданной мысли: Сукуна во время сеанса почти ни разу не посмотрел на наручники. Осознание оказалось странно заметным, поэтому она нахмурилась.       Это было неприятно.       13:52       Сукуна остановился у поста медсестёр, подписывая какие-то документы.       В коридоре было шумно: один из пациентов спорил с санитаром, а где-то вдалеке звенела тележка с медикаментами. Именно поэтому он не сразу заметил Лили. Она шла по противоположной стороне коридора в сопровождении охраны: спокойная, собранная, почти отстранённая, но не холодная. Сукуна поймал себя на том, что теперь видит разницу. Раньше он, вероятно, тоже описал бы её как эмоционально отчуждённую, но теперь это больше походило на хроническую настороженность человека, привыкшего постоянно защищать внутренние границы.       Лили подняла взгляд и их глаза встретились всего на секунду. Ничего не произошло, никто не остановился, но после вчерашнего сеанса они уже не могли полностью воспринимать друг друга, как часть общего фона учреждения.       Это было не близостью, а скорее неприятным уточнением реальности.       15:16       После обеда учреждение всегда становилось тише. Усталость дневной смены постепенно смешивалась с сонной заторможенностью пациентов, и даже коридоры будто начинали звучать глуше.       Лили сидела в комнате наблюдения у окна. На её коленях лежала книга, но она снова почти не читала. За стеклом внутреннего двора медленно двигались облака. Она поймала себя на том, что уже второй раз за последние десять минут прислушивается к шагам в коридоре, и это раздражало. Лили перевернула страницу, даже не поняв, что было на предыдущей. В этот момент в помещение вошёл Сукуна после короткого вызова санитара у двери — без спешки, но явно не случайно. Рядом с дверью сразу напряглись два санитара, будто его присутствие автоматически означало вероятность инцидента. Сукуна спокойно прошёл через комнату к пожилому пациенту у дальней стены. Тот выглядел раздражённым и что-то быстро говорил, нервно дёргая руками.       Лили невольно перевела взгляд на них. Она ожидала привычного: успокаивающего тона, снисходительности, профессиональной фальши, но Сукуна просто сел напротив мужчины и начал слушать без попытки немедленно «исправить» разговор. Через несколько минут пациент уже говорил заметно спокойнее. Сукуна что-то коротко ответил, и мужчина неожиданно тихо рассмеялся.       Лили нахмурилась. Это было странно. Она наблюдала за психиатрами здесь уже чуть больше года: они разговаривали с пациентами либо как с детьми, либо как с потенциальной угрозой. Сукуна же разговаривал так, будто психическое расстройство не отменяло личность человека. Эта мысль возникла слишком быстро и неприятно сильно отозвалась внутри.       Сукуна поднялся со стула, собираясь уходить, когда пожилой пациент вдруг заметил Лили у окна. Улыбка на его лице тут же исчезла, он отвёл взгляд почти инстинктивно. Лили почувствовала знакомое холодное раздражение: даже здесь люди предпочитали собственные страхи реальности. Сукуна заметил изменение атмосферы мгновенно, а его взгляд коротко скользнул от пациента к Лили. Он всё понял слишком быстро, но вместо попытки сгладить ситуацию просто спокойно сказал мужчине:       — Мистер Харрис, смотреть на другого пациента как на угрозу — не лучший способ успокоиться.       Лили медленно подняла глаза. Санитары у двери напряглись почти одновременно. Пожилой мужчина выглядел смущённым.       — Я не это имел в виду…       — Знаю. — Сукуна сказал это без осуждения, просто констатировал факт. — Но вы всё равно это сделали.       И снова никакой агрессии, никакой театральности, только почти пугающе спокойная честность. Лили почувствовала странное ощущение внутри, будто кто-то впервые озвучил очевидную вещь, которую все остальные предпочитали игнорировать. Сукуна тем временем уже направился к выходу и только возле двери вдруг остановился.       — Мисс Хилл.       Лили прищурилась почти автоматически.       — Доктор.       — Вам вообще выдают материалы для рисования?       Вопрос застал её врасплох настолько сильно, что она не сразу ответила. Санитары у двери выглядели не менее удивлёнными.       — Иногда.       — Иногда?       — Если кто-то решит, что я сегодня достаточно безопасна для графита.       Сукуна коротко кивнул.       — Хорошо.       И ушёл, просто ушёл, а Лили ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь, потом медленно опустила взгляд обратно на книгу.       Он запомнил, что она рисует.       17:02       Дождь начался неожиданно. Тяжёлые капли глухо застучали по узким окнам учреждения, превращая коридоры в ещё более серое и замкнутое пространство.       Лили сидела на полу камеры у койки, скрестив ноги. Перед ней лежало несколько листов бумаги. Один из рисунков она уже почти закончила — тёмный коридор с открытой дверью в самом конце: без людей, только свет. Она остановилась, рассматривая собственный рисунок, потом раздражённо отвела взгляд.       Слишком банально.       За дверью послышались шаги. Лили подняла голову раньше, чем осознала это. Шаги остановились возле камеры, а потом послышался тихий голос медсестры:       — Доктор Рёмен попросил передать.       В окошко двери просунули несколько листов бумаги — не пачку, всего пять или шесть штук.       Лили замерла.       — Что?       — Сказал, у тебя старые почти закончились. В пределах разрешённого, — медсестра выглядела слегка озадаченной. — И один карандаш, такой же безопасный, не радуйся, просто не сломанный.       Лили смотрела на бумагу так, будто та внезапно стала подозрительным предметом.       — …Это всё?       — Да, — медсестра пожала плечами. — Странный он.       Окошко закрылось, а шаги удалились по коридору.       Лили ещё несколько секунд не двигалась, потом медленно взяла новую пачку бумаги в руки. Чистые белые листы — совершенно обычная вещь. Это не было возвращением доступа, а скорее маленькой уступкой внутри прежних правил: несколько листов, один безопасный карандаш, всё отмечено в журнале. Но внутри почему-то возникло почти болезненное ощущение дезориентации. За последний год большинство людей здесь забирали, ограничивали, контролировали, а не замечали подобные мелочи.       17:24       Сукуна сидел в своём кабинете, просматривая старые социальные оценки, школьные записи, жалобы, которые были признаны «преувеличенными», и документы, где за Лили снова говорят другие. Он делал это спокойно, профессионально, почти отстранённо.       Четыре дела. В материалах уже просматривались различия в темпе и подготовке, но он пока не позволял себе собирать это в законченную схему. Слишком рано.       Он перевёл взгляд на один из протоколов допроса свидетеля. Жертва — мужчина. Сукуна открыл следующий документ, но почти сразу остановился. Несколько формулировок в показаниях показались ему слишком знакомыми по интонации — не содержанием, а самой привычкой говорить о другом человеке так, будто его внутренний мир уже понятен со стороны. Но он не стал задерживаться на этом, закрыв вкладку, и сделал короткую пометку в своём рабочем блокноте:       Проверить не только факты преступлений, но и язык, которым описывались отношения до них.       Это ещё ничего не доказывало, но требовало внимания.       18:11       Лили лежала на койке, держа новый карандаш между пальцами. Она не рисовала уже почти двадцать минут, просто смотрела на чистый лист.       «Он запомнил», — абсурдная мысль, глупая, но она продолжала возвращаться.       Лили нахмурилась. Почти все психиатры здесь замечали симптомы, поведение, риски, нарушения. Сукуна почему-то заметил вещь, не связанную напрямую с её опасностью: рисунки, листы, карандаши. Будто это тоже имело значение.       Она резко оборвала мысль, потому что какая-то часть её уже пыталась придать этому значение, а значения, однажды отданные другому человеку, всегда могли стать оружием.       19:03       Вечерняя смена началась с перебоев в освещении. На несколько секунд один из коридоров третьего блока погрузился в полумрак, и по учреждению почти сразу прокатилась волна раздражённого напряжения. Кто-то из пациентов начал громко жаловаться, охрана повысила голос, а где-то вдалеке резко захлопнулась дверь.       Лили сидела в комнате наблюдения у стены, спокойно рисуя, когда молодой санитар слишком резко схватил одного из пациентов за плечо.       — Я сказал сесть обратно.       Парень лет девятнадцати дёрнулся, уже находясь на грани паники.       — Не трогайте меня…       — Тогда веди себя нормально.       Лили медленно подняла взгляд от рисунка. Она слишком хорошо знала это состояние, когда человек в форме начинает нервничать, потому что боится потерять контроль над ситуацией, и именно поэтому становится опаснее самой ситуации. Пациент попытался вырваться, но санитар сжал пальцы сильнее. В комнате мгновенно выросло напряжение. Лили почувствовала, как внутри знакомо шевельнулось что-то тёмное и резкое. Не желание насилия, но хуже — импульс вмешаться. Она уже начала подниматься с места.       — Отпустите его. — голос Сукуны прозвучал спокойно, но вся комната затихла почти сразу.       Санитар обернулся.       — Доктор, он...       — Я вижу.       Сукуна без спешки подошёл ближе. Именно это почему-то заставило молодого сотрудника отпустить пациента быстрее. Парень тяжело дышал, пытаясь успокоиться. Сукуна перевёл на него взгляд.       — Хотите выйти в коридор?       Тот быстро кивнул и через несколько секунд дверь комнаты закрылась за ними. Тишина осталась странно тяжёлой. Лили медленно села обратно, а её сердце всё ещё билось слишком быстро. Она раздражённо сжала карандаш.       Чёрт.       Сукуна вернулся через несколько минут. Пациент с ним уже выглядел спокойнее. Санитар у дальней стены был бледным и явно чувствовал себя неловко. Сукуна остановился рядом с ним.       — Если человек боится прикосновения, удерживание редко помогает его успокоить.       Никакой агрессии, никакого унижения и именно поэтому санитар выглядел ещё более виноватым.       — Я просто пытался…       — Контролировать ситуацию, понимаю, — спокойно сказал он. — Но контроль и безопасность — не всегда одно и то же.       Лили поймала себя на том, что слишком внимательно слушает. Слова Сукуны почему-то звучали шире этой конкретной ситуации, будто относились не только к пациенту и не только к учреждению. Когда комната почти опустела, Сукуна наконец перевёл взгляд на Лили, которая всё ещё сидела с карандашом в руке и была явно напряжена. Он заметил это сразу.       — Что вы рисуете?       Вопрос прозвучал неожиданно обычно, отчего Лили слегка прищурилась.       — Это терапевтическая техника?       — Нет, любопытство.       Она чуть замерла, но потом всё же чуть повернула лист в его сторону: на рисунке был коридор, очень похожий на здешний, только в конце вместо двери — открытое небо.       Сукуна смотрел несколько секунд.       — Интересная перспектива.       — И это всё, что вы скажете?       — А вы хотите интерпретацию?       Лили почувствовала, как уголок губ едва заметно дёрнулся.       — Нет.       — Тогда это действительно всё, что я скажу.       И снова никакого присвоения, никакой попытки объяснить её рисунок ей самой. Это было настолько непривычно, что внутри возникало почти физическое напряжение.       Сукуна уже собирался уйти, когда Лили вдруг сказала:       — Почему вы работаете именно здесь?       Сукуна остановился, а Лили почти сразу пожалела, что спросила, но забирать вопрос назад было поздно. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Без настороженности, скорее с неожиданным вниманием, будто сам факт вопроса оказался для него важнее ответа. Из-за его молчания комнате наблюдения стало почти тихо: телевизор в углу беззвучно мигал картинкой новостей, а за окнами всё ещё шёл дождь. Лили теперь уже успела пожалеть о своём вопросе. Не потому, что он был слишком личным, а потому что он был настоящим, а она не привыкла задавать настоящие вопросы людям, которые могли стать для неё опасны.       Сукуна стоял возле двери, держа одну руку в кармане халата. Несколько секунд он действительно думал над ответом.       — Большинство людей здесь интересуются, не боюсь ли я подобных мест, — наконец произнёс он.       — А вы не ответили на вопрос.       — Знаю, — уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Думаю, мне всегда было интереснее то, что люди пытаются прятать от самих себя.       Лили смотрела на него внимательно.       — И ради этого вы устроились в психиатрическую тюрьму?       — Частично, — он сделал короткую паузу. — Здесь люди реже притворяются нормальными.       Ответ прозвучал спокойно, без цинизма, будто это было простым наблюдением о человеческой природе. Лили медленно отвела взгляд. Почему-то именно эта фраза показалась ей слишком честной. Сукуна уже собирался выйти, когда Лили вдруг снова заговорила:       — А вы?       Он остановился.       — Что?       Она чуть нахмурилась, будто сама не до конца понимала собственную мысль.       — Что именно вы прячете от себя?       Дождь за окнами будто стал тише. Лили почувствовала, как внутри мгновенно появилось напряжение. Сейчас он либо закроется, либо переведёт всё в шутку, либо напомнит о профессиональных границах, либо просто уйдёт, потому что именно так обычно делали люди, когда разговор внезапно касался их самих. Но Сукуна не выглядел раздражённым, он был скорее удивлённым, и это удивление оказалось настолько искренним, что Лили почти растерялась.       Он медленно наклонил голову.       — Вы задаёте необычные вопросы для человека, который якобы ненавидит психологический анализ.       Она тихо фыркнула.       — Я ненавижу плохой психологический анализ.       Сукуна неожиданно коротко рассмеялся, негромко, устало и по-настоящему. Лили замерла, потому что это был первый раз, когда она увидела в нём что-то настолько живое. Сукуна провёл пальцами по переносице, будто сам не ожидал от себя этой реакции.       — Хорошее уточнение, — сказал он. — Я, вероятно, слишком легко превращаю понимание людей в способ держаться на расстоянии.       Ответ был слишком личным для такого разговора и слишком сухим, чтобы назвать его откровенностью. Лили не сразу поняла смысл фразы. А, когда поняла, внутри что-то едва заметно дрогнуло: это был очень одинокий ответ и, кажется, он даже не пытался сделать его мягче.       Они смотрели друг на друга несколько секунд, затем Лили отвела взгляд.       — Это прозвучало почти как саморефлексия, доктор.       — Не распространяйтесь.       — Не обещаю.       Сукуна снова едва заметно улыбнулся, потом всё же направился к двери, но уже у выхода остановился ещё раз.       — Кстати.       Лили подняла глаза.       — Ваш рисунок.       Она насторожилась почти автоматически.       — Что с ним не так?       — Дверь в конце коридора открыта наружу, — он кивнул в сторону листа. — Обычно люди рисуют наоборот.       И, прежде чем Лили успела понять, что именно он имел в виду, Сукуна вышел из комнаты. Лили осталась сидеть с карандашом в руке, слушая, как дождь стучит по окнам. Одна его фраза продолжала раздражающе не отпускать, потому что он не попытался объяснить её за неё.