Глава 7. «Не обсуждать при ней»

      26 августа 2023 года, суббота       11:42       По субботам город выглядел так, будто не имел никакого отношения к учреждению. Люди сидели на летних верандах, не торопясь пили кофе, спорили о ценах на парковку, выбирали выпечку в витринах и раздражались из-за мелкого дождя, который то начинался, то прекращался.       Нормальная, почти оскорбительная жизнь.       Сукуна никогда не завидовал ей всерьёз, но иногда замечал сам факт её существования с той же сухой ясностью, с какой отмечал температуру в процедурной или уровень освещения в комнате для сеансов. Мир снаружи не становился добрее от того, что в нём было больше стекла, хлеба и разговоров о погоде. Просто здесь люди реже называли свои клетки режимом.       Он остановился у пешеходного перехода, дождался зелёного и перешёл улицу. В левой руке — бумажный стакан с кофе, в правой — телефон с тремя непрочитанными сообщениями от Сатору Годжо.       Первое:       Ты ещё жив?       Второе, через пять минут:       Уточню: профессионально жив или просто биологически?       Третье:       Если не ответишь, я закажу тебе самый сладкий кофе в меню. Это не угроза, это клиническое вмешательство.       Сукуна посмотрел на экран, убрал телефон в карман и вошёл в небольшое кафе на углу. Сатору уже сидел у окна, выглядя так, будто встал поздно, но успел убедить одежду, что это было частью плана: тёмный свитер, пальто на спинке стула, белёсые волосы чуть растрёпаны, перед ним — чашка кофе и тарелка с круассаном, который он, судя по крошкам, уже успел расчленить без особого уважения к форме. Увидев Сукуну, Сатору поднял взгляд.       — Биологически, значит.       — Разочарован?       — Немного. Я уже выбрал тебе напиток.       — Если там сахар, можешь выпить сам.       — Есть у тебя редкая способность портить заботу ещё до её проявления.       Сукуна сел напротив.       — Это была забота?       — Была. Теперь это, наверное, протокол угрозы.       Официантка подошла почти сразу. Сукуна заказал чёрный кофе, и Сатору посмотрел на официантку с видом человека, который хотел бы извиниться за предсказуемость чужого характера, но решил не тратить силы. Когда она ушла, Сатору откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Сукуну.       — Ты выглядишь хуже обычного.       — Благодарю.       — Не как человек, который мало спал. Это было бы скучно. Ты выглядишь как человек, который нашёл неприятно точную ошибку и теперь злится, что она твоя.       Сукуна снял пальто и повесил на соседний стул.       — Ты начал практиковать гадание по лицу?       — Нет, по твоему молчанию. Лицо у тебя какое-то бесполезное.       — Удобно.       — Для тебя — да, а для окружающих — нет.       Сукуна сделал глоток кофе из стакана, который принёс с собой, и только потом заметил чашку, которую перед ним уже поставила официантка. Сатору проследил за движением его взгляда.       — Вот именно это я и имею в виду.       Сукуна посмотрел на стакан в своей руке, потом поставил его на стол.       — Трагедия.       — Для бариста — возможно. Для меня — диагностический праздник.       — Не начинай.       — Поздно.       Несколько секунд они молчали. За окном кто-то пытался раскрыть зонт одной рукой и одновременно удержать пакет с продуктами: пакет победил и зонт вывернуло ветром. Сатору наблюдал за этим с тихим интересом.       — Новое дело? — спросил он наконец.       — Да.       — Тяжёлое?       — Все дела в учреждении тяжёлые.       — Не прячься за обобщением, Сукуна. Ты делаешь это, когда не хочешь дать чему-то имя.       Сукуна перевёл на него взгляд. Сатору улыбнулся.       — Видишь? Живой.       — Раздражённый.       — Это у тебя близкие категории.       Сукуна не ответил. Он пришёл говорить не о Лили. По крайней мере, именно так это выглядело, пока он шёл сюда. Суббота, кофе, Сатору и разговоры, в которых не было необходимости подбирать формулировки так, чтобы они выдержали административную систему и чужую травму одновременно. Но имя Лили уже стояло в его расписании серыми строками в календаре, не намекая ни на что больше. И всё же с утра он дважды открыл расписание без причины.       — Пациентка из изоляционного блока, — сказал Сукуна.       — Та самая?       — Какая именно?       — О которой персонал говорит так, будто она может вызвать поломку лифта одним взглядом.       — Лили Хилл.       Сатору не стал шутить сразу. Это было одним из немногих его качеств, которые Сукуна ценил почти открыто: он умел почувствовать, где лёгкость станет глупостью.       — Серийные убийства? — спросил он.       — Четыре эпизода.       — Слышал о каннибализме. Слухи?       — Из того, что я знаю, это недоказанные слухи.       — Но не невозможные?       — Пока нет оснований считать их фактом.       Сатору медленно кивнул.       — Ты уже злишься на слово «слухи».       — Я злюсь на слово «возможные», когда его используют как замену доказательству.       — Нет, злишься ты сейчас как-то по-другому.       Сукуна взял чашку кофе, уже вторую, и сделал небольшой глоток.       — Ты стал утомительнее, — сказал Сукуна.       — Я всегда был утомительным, просто обычно ты менее занят тем, чтобы не заметить очевидное.       — Очевидное редко бывает точным.       — Вот, — Сатору указал на него круассаном. — Снова.       — Что?       — Ты сегодня третий раз поправляешь не мысль, а возможность чужого вывода.       Сукуна посмотрел на него спокойно.       — Это профессиональная деформация.       — Нет, профессиональная деформация — это когда ты говоришь: «Формулируй точнее». Сейчас ты ведёшь себя так, будто неточная фраза может кому-то навредить за этим столом.       Сукуна не сразу ответил.       — Она сложная пациентка, — сказал Сукуна.       — О, началось.       — Что именно?       — Твой любимый способ не сказать ничего. «Сложная», «неоднозначная», «требует наблюдения». Скажи ещё «материал недостаточен», и я подпрыгну на стуле от восторга.       — Материал действительно недостаточен.       — Господи! — со вздохом сказал Сатору.       Сукуна почти улыбнулся. Сатору, заметив это, чуть прищурился.       — Ага.       — Что?       — Ничего, просто ты улыбнулся на слове «материал», будто сам понял, что оно тебе не нравится.       Сукуна резко поставил чашку на блюдце.       — Не нравится, — сказал Сукуна.       — Почему?       — Потому что в её случае это слово слишком легко становится способом не видеть человека.       Сатору смотрел на него несколько секунд, потом отложил круассан.       — Вот теперь стало интересно.       — Не романтизируй.       — Я ещё даже не начал.       — Начнёшь.       — Разумеется, но попозже.       Сукуна устало провёл пальцами по переносице. Ночь дала о себе знать не сонливостью, а неприятной ясностью. Он слишком хорошо помнил, как Лили посмотрела на папку так, будто в ней лежали не документы, а чужие руки, аккуратно сложенные по разделам.       Сатору наклонился вперёд.       — Ты говоришь осторожнее, чем обычно.       — О пациентах стоит говорить осторожно.       — Нет, обычно ты говоришь точно, это другое.       — Осторожность не исключает точности.       — Конечно, ты даже кофе можешь превратить в спор о категориях.       — Ты сам начал.       — Я всегда начинаю, просто обычно ты не продолжаешь так охотно.       Сукуна посмотрел в окно. Дождь стал сильнее, капли ползли по стеклу неровными дорожками, размывая лица прохожих. Снаружи люди торопились под навесы, смеялись, ругались, стряхивали воду с рукавов. Обычная жизнь продолжала доказывать, что ей всё равно, кого вчера обсуждали в комнате с камерой и металлическим столом.       — На втором сеансе я задал вопрос слишком рано, — сказал Сукуна.       — Какой?       — Почему она ничего не сделала, когда первая жертва нарушила её границу.       — Ты спросил именно так?       — Нет.       — Но она услышала так?       Сукуна посмотрел на него.       — Да, она могла использовать вопрос и использовала, но это не отменяет того, что вопрос был плохо поставлен.       Сатору кивнул уже без насмешки.       — Плохо?       — Рано, — сказал Сукуна, чуть скривившись.       — Это разные вещи.       — В терапии — иногда нет.       Сатору медленно выдохнул и откинулся назад.       — Ладно, что она сделала?       — Вчера?       — Нет, с тобой.       — Ничего.       — Враньё.       — Ничего, что не укладывалось бы в клиническую ситуацию.       — Это не ответ, это шкаф.       — Шкаф?       — Да, большой и тяжёлый шкаф, который стоит между мной и смыслом.       Сукуна коротко усмехнулся.       — Ты стал хуже в метафорах.       — Зато лучше в людях.       — Сомнительно.       — Возможно, но сейчас я всё равно прав.       Пауза снова легла между ними. Неловкости в ней не было, они знали друг друга слишком давно для этого. Сатору был одним из немногих людей, рядом с которыми Сукуна мог молчать без необходимости объяснять молчание как метод. И всё же сегодня молчание не было пустым.       В нём стояла Лили.       Сукуне не нравилась эта формулировка. Она звучала чрезмерно лично, почти литературно, но точнее пока ничего не находилось.       — Она попросила не делать удобным первого погибшего, — сказал он наконец.       Сатору слегка изменился в лице.       — Не её?       — И её — тоже, но сначала его.       — Интересно.       — Да.       — Потому что она заботится о точности в отношении жертвы?       — Нет, видимо, потому что она понимает, насколько легко сделать мёртвого функцией её травмы.       Сатору посмотрел на него внимательнее и улыбнулся уже мягче.       — Слушай, — сказал он после паузы. — Я не буду говорить тебе банальности о границах.       — Благодарю.       — И не буду спрашивать, не слишком ли ты вовлекаешься, потому что это не тот риск.       Сукуна поднял взгляд.       — А какой?       Сатору сложил руки на столе, а на его лице не было ни шутки, ни привычной ленивой иронии.       — Риск не в том, что ты начнёшь ей сочувствовать. Сочувствие тебя никогда особенно не пугало, ты просто называешь его другими словами, чтобы не раздражать себя. Риск даже не в том, что ты увидишь в ней человека. Ты и так видишь людей там, где остальные видят диагнозы или угрозу. — Он коротко вздохнул. — Риск в том, что тебе понравится быть единственным, кто не упрощает.       Сукуна замер, его взгляд стал холоднее.       — Мне не нужно быть единственным.       — Пока нет.       — Это дешёвое предупреждение.       — Нет, — протянул он невинным голосом. — Дешёвое было бы: «Не влюбись в пациентку».       Сукуна посмотрел на него так, что соседний столик, возможно, инстинктивно стал тише. Сатору невозмутимо поднял чашку.       — Видишь? Дешёвое, поэтому я его и не сказал.       — Нет, ты всё равно сказал.       — В качестве отрицательного примера, не цепляйся.       — Тогда формулируй точнее.       — Я стараюсь. Ты просто сидишь с лицом человека, который уже решил, что формулировка недостаточно стерильна.       Сукуна не ответил. Сатору поставил чашку обратно.       — Ты очень хорош в комнатах, где все остальные торопятся к выводу. Ты умеешь не торопиться, умеешь не пугаться грязи, умеешь видеть, что человек не равен худшему поступку. Это редкость, но поэтому это и опасно, потому что редкое легко принять за право.       Сукуна смотрел на него долго. За окном дождь постепенно стихал, а на стекле остались только тонкие следы воды.       — Ты думаешь, я начну присваивать её через понимание, — сказал он.       — Я думаю, что ты уже злишься, когда представляешь, как её присваивают другие.       — Это разные вещи.       — Да. Пока.       Сукуна усмехнулся без веселья.       — Ты сегодня решил быть полезным?       — Иногда со мной случается.       — Неприятно.       — Согласен, но ты сам пришёл.       — Я пришёл за кофе.       — Ты пришёл уже с кофе.       Сукуна посмотрел на два стакана перед собой. Сатору улыбнулся.       — Видишь? Клинически значимо.       На этот раз Сукуна всё-таки коротко и устало улыбнулся, но без раздражения.       — Ты невыносим.       — Меня редко приглашают за лёгкость.       — Я тебя не приглашал.       — Именно, поэтому считай, что я проявил инициативу.       Они замолчали, а потом разговор действительно стал обычным: погода, работа Сатору, идиотская статья, которую он прочитал утром, новый судебный эксперт, уверенный, что может определить ложь по движению глаз. Сукуна слушал вполуха, но это было не невежливостью, а скорее попыткой вернуться в пространство, где слова не должны сразу выдерживать вес чужой боли.       Сукуна допил один кофе, а второй остался почти нетронутым.       12:36       Когда они вышли из кафе, дождь уже закончился. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопами и тёплым хлебом из соседней пекарни.       Сатору застегнул пальто и посмотрел на Сукуну.       — Ты ведь всё равно поедешь обратно в учреждение сегодня.       — Нет, не сегодня.       — В воскресенье?       Сукуна промолчал.       — Прекрасно, — с усмешкой сказал Сатору. — Значит, я всё ещё умею быть полезным.       — Не обольщайся.       — Поздно, — Сатору улыбнулся.       Они остановились у перекрёстка. Поток машин двигался медленно, с мокрым шорохом шин по дороге.       — Рёмен, — сказал Сатору уже без иронии.       Сукуна посмотрел на него.       — Не становись для неё ещё одной комнатой без выхода.       Сукуна помолчал, глядя под ноги, потом сказал:       — Постараюсь.       Сатору коротко кивнул.       — Вот теперь я начинаю переживать.       — Почему?       — Потому что ты не сказал, что это невозможно.       Сукуна посмотрел на него несколько секунд.       — До вторника много времени.       — Это ты мне говоришь или себе?       Светофор сменился на зелёный и Сукуна перешёл дорогу первым. Сатору остался на месте ещё на секунду, проводил его взглядом и тихо сказал себе под нос:       — Да уж, биологически жив…       27 августа 2023 года, воскресенье       18:08       В воскресенье учреждение притворялось тише.       Не спокойнее — именно тише. В коридорах было меньше голосов администрации, реже открывались двери кабинетов, медсёстры говорили короче, а охрана двигалась медленнее, будто выходной мог просочиться даже сюда, через бетон, стекло и протокол.       Лили ненавидела воскресенья, потому что в них было слишком много пустого времени. Будни хотя бы честно принадлежали режиму: подъём, проверка, медикаменты, обход, прогулка, еда, снова проверка, снова дверь. Воскресенье же оставляло больше промежутков, и в эти промежутки начинало проникать всё, что она предпочла бы держать за пределами камеры. Например, дверь.       Она сидела у стола, положив подбородок на руку, и уже десять минут смотрела на лист. На этот раз там была птица. По крайней мере, Лили решила, что это будет птица. Тело получилось нормально: маленькое, напряжённое, с чуть приподнятой головой. Крылья — тоже. А вот фон испортил всё — она снова нарисовала проём. Не дверь целиком, а только прямоугольник света за спиной птицы.       Лили смотрела на него с усталым отвращением.       — Замечательно…       Карандаш лёг на стол. Птица выглядела так, будто не могла решить, улетать ей или ждать разрешения.       Лили резко перевернула лист. После пятницы она несколько раз ловила себя на глупом движении: прислушивалась к шагам в коридоре весь вечер. Не потому, что ждала, ведь ждать было бы жалко. Просто тело почему-то запомнило время раньше, чем она успела запретить ему это делать.       Двадцать один тридцать. Смешно же. Она не знала, когда и во сколько будет следующий сеанс. Ей никто не сказал, и это должно было быть хорошо: меньше определённости, меньше места, которое разговор мог занять заранее. Но отсутствие даты почему-то не приносило легкость и свободу, а наоборот — раздражало сильнее. Если бы следующий сеанс был назначен, можно было бы злиться на расписание. Если бы его не было, можно было бы злиться на паузу. А сейчас оставалось только злиться на собственное внимание, которое цеплялось за каждый звук за дверью, будто там уже знали что-то, чего не знала она.       В окошке двери щёлкнул замок, но Лили не подняла голову сразу. Она сначала дала себе секунду, потом ещё одну и только после этого посмотрела. Медсестра Ким просунула внутрь небольшой пластиковый стаканчик с вечерними таблетками.       — Хилл.       Лили подошла и взяла стаканчик, пересыпала таблетки на ладонь и посмотрела на них: две белые, одна бледно-жёлтая. Ничего нового, та же дозировка, тот же вкус сухой пыли на языке.       — Изменений нет? — спросила она.       Ким подняла глаза.       — В назначениях? Нет.       — Жаль, я уже настроилась на внезапное чудо медицины.       — Здесь чудеса проходят через согласование.       — Значит, не проходят.       Ким улыбнулась. Лили проглотила таблетки и вернула пустой стаканчик. Медсестра отметила приём в планшете, но не закрыла окошко сразу. Это было маленькое промедление, для кого-то другого незаметное, но для Лили — достаточно громкое.       — Что? — спросила она.       Ким моргнула.       — Ничего.       — Вы ужасно плохо показываете «ничего».       Медсестра посмотрела на неё внимательнее и тихо выдохнула носом — почти смешок.       — Просто проверяла завтрашние сопровождения. Тебя там нет.       Лили медленно поставила стакан с водой на стол.       — Какая потеря для понедельника.       — Вот именно.       Ким закрыла окошко, но Лили успела заметить: она сказала это не как пустую фразу, не «ничего не назначено», а «завтра нет», словно дальше в списке было что-то ещё, но не для понедельника. Шаги медсестры удалились, но Лили осталась неподвижной.       Значит, завтра нет.       Прекрасно, теперь у неё появилась новая глупость, которую можно было ненавидеть.       Она снова села за стол и взяла карандаш, перевернула лист обратно. Птица смотрела в сторону проёма. Лили провела линию по краю света, сделала его темнее, резче, почти как раму, потом остановилась.       — Нет.       Она зачеркнула проём один раз, второй, а на третьем движении грифель уже сломался. Лили посмотрела на обломанный кончик и неожиданно тихо рассмеялась. Она поднялась, подошла к двери и постучала костяшками по металлу — не громко, но ровно настолько, чтобы на посту услышали. Через полминуты в окошке появился тот самый молодой охранник. Лили улыбнулась.       — У вас есть карандаш?       Он посмотрел на неё с искренней настороженностью.       — Что?       — Карандаш, — повторила она с улыбкой. — Мой сломался, а я страшно опасна без возможности рисовать птиц.       Охранник нахмурился.       — Сейчас не время выдачи материалов.       — А когда время?       — По расписанию.       — Чьему?       Он замолчал на долю секунды.       — Как интересно, — сказала она мягко.       Охранник тут же стал жёстче лицом.       — Отойдите от двери.       — Я уже скучала по вашей уверенности.       — Отойдите, Хилл.       Она подняла руки на уровень груди и сделала шаг назад.       — Не волнуйтесь, я не собираюсь вылезать через окно.       Окошко закрылось, а Лили продолжала улыбаться ещё несколько секунд после того, как шаги ушли, но потом улыбка исчезла.       «Чьему расписанию?»       Вопрос был маленький, глупый и, возможно, вообще ничего не значил. У учреждения всегда было расписание для всего: еды, лекарств, прогулок, душа, проверок, сеансов, жизни, которая могла существовать только в промежутках между «разрешено» и «не положено». И всё же охранник запнулся.       Лили вернулась к столу. Сломанный карандаш лежал рядом с птицей. Кончик валялся отдельно, крошечный и бесполезный. Она взяла его двумя пальцами, поднесла к свету и посмотрела так внимательно, будто это был фрагмент доказательства. Она внезапно подумала про вторник. Мысль пришла без причины и Лили нахмурилась. Тело просто подставляло ближайший день, потому что пятница уже случилась, понедельник ей только что исключили, а вторник оставался слишком удобным вариантом для мозга, который отчаянно хотел превратить неизвестность в форму.       Лили бросила обломок карандаша на стол.       — Идиотка, — сказала она себе, но прозвучало неубедительно.       19:26       На посту охраны молодой сотрудник всё-таки вернулся к журналу выдачи материалов, но не потому, что Лили попросила. Он сказал себе, что это не из-за неё. Просто, если пациентка сломала карандаш, это нужно было отметить, иначе потом кто-нибудь спросит, куда делся целый предмет и почему в инвентаре не сходится число.       Он открыл папку.       Хилл, Лили.       Материалы: бумага — ограниченно. Карандаш — один.       Выдача дополнительных предметов — по согласованию с лечащим врачом.       — Что там? — спросил старший смены из-за спины.       Молодой охранник чуть вздрогнул.       — Хилл сломала карандаш. — сказал он тихо.       — Специально?       — Не знаю.       — С ней лучше считать, что специально.       Молодой охранник промолчал. Старший взял журнал, пролистал несколько страниц и нашёл строку сеансов.       Хилл, Лили.       Вторник — 21:30.       Пятница — 21:30.       Сопровождение: изоляционный блок — комната для индивидуальных сеансов.       Ограничения: по отдельной форме врача.       Он прочитал, ничего не сказал и закрыл журнал.       — Не обсуждать при ней, — произнёс он.       — Я понял.       — Нет, не понял. С такими пациентами «не обсуждать» — значит не говорить вообще. Не намекать, не отвечать на лишнее, не спорить, не умничать. Она из паузы вытащит больше, чем другой из признания.       Молодой охранник кивнул и ему хотелось сказать, что он уже понял, но как раз сейчас он понял, что… не понял.       21:30       В это время ничего не произошло и это оказалось самым неприятным.       Лили сидела на койке с книгой в руках и не читала. За дверью прошёл санитар, где-то дальше коротко стукнули тележкой о стену, по внутренней связи вызвали дежурную медсестру во второй блок. Разумеется, никто не назначал сеансы по воскресеньям в такое время без причины. И всё равно тело отреагировало на 21:30, как на звук, которого не было.       Лили медленно закрыла книгу.       — Жалко, — сказала она вслух.       И тут же разозлилась, потому что слово прозвучало не так, как должно было, потому что «жалко» — в смысле убого.       Смешно. Жалко было сидеть в камере и замечать время.       Она встала, подошла к столу и взяла карандаш, который получила от Ким спустя полтора часа после того, как сломала предыдущий. Птица на листе всё ещё смотрела в сторону зачёркнутого проёма. Лили провела рядом новую линию, потом ещё одну — клетка. Она остановилась и посмотрела на рисунок, а затем медленно, очень аккуратно, дорисовала птице раскрытый клюв.       28 августа 2023 года, понедельник       09:17       В понедельник учреждение снова стало собой.       Административное крыло проснулось раньше пациентов: принтеры, совещания, внутренние звонки, голоса у лифтов, раздражение в коридорах, которое маскировалось под рабочую занятость. Сукуна пришёл к девяти, хотя мог позже. Формально у него не было причин начинать день так рано.       Формально.       На столе уже лежала распечатка выходных заметок по Хилл. Он понял это по верхнему листу, не открывая папку: фамилия стояла слишком крупно, как будто бумага сама хотела предупредить о риске. Он снял пальто, повесил его на спинку кресла и только потом взял отчёт:       Воскресенье, 18:00–21:00.       Пациентка преимущественно находилась в камере.       Запрошен дополнительный карандаш в связи с поломкой предыдущего.       Словесно провоцировала персонал при уточнении порядка выдачи материалов.       Признаков физической агрессии нет.       Наблюдалось повышенное внимание к расписанию сопровождений.       Сукуна остановился на последней строке. Вот как система называла вопрос человека, который заметил, что о его времени уже что-то решили. Он сел за стол и перечитал запись ещё раз, потом открыл электронный журнал. Молодой охранник написал аккуратно, почти слишком подробно. «Пациентка спросила: чьё расписание». Старший смены позже сократил это до «повышенного внимания».       Сукуна смотрел на две формулировки рядом. Одна была неточной, а другая — очень удобной. Он открыл поле комментария врача и несколько секунд не печатал, но потом всё же написал:       Уточнить пациентке регулярность сеансов при следующей встрече. Не допускать получения этой информации через фрагментарные реакции персонала.       Ниже добавил:       Информация о расписании касается пациентки непосредственно; отсутствие объяснения повышает ощущение произвольности режима.       Он сохранил комментарий, а затем открыл своё расписание на завтра и вспомнил Сатору:       «Не становись для неё ещё одной комнатой без выхода» — неприятная фраза, низкая проза.       Сукуна закрыл расписание, после чего в дверь кабинета постучали.       — Войдите.       На пороге появилась Сёко Иэири с планшетом в руках и выражением лица человека, который уже прочитал что-то достаточно раздражающее, чтобы поделиться.       — У тебя есть минута?       — Нет.       — Отлично.       Она вошла и закрыла дверь. Сукуна посмотрел на неё.       — Это была вежливая форма отказа.       — Я выбрала услышать интонацию приглашения.       — У тебя ухудшается слух.       — Только когда мне показывают интересные отчёты.       Она подошла к столу и положила планшет перед ним, на экране которого был его пятничный отчёт по Лили. Сукуна посмотрел на первую строку, потом на Сёко.       — Кто переслал?       — Система. Я в группе клинического контроля по пациентам изоляционного блока, помнишь?       — К сожалению.       Сёко села напротив без разрешения. Она вообще редко ждала разрешения там, где считала разговор профессионально необходимым. В этом они были похожи ровно настолько, чтобы регулярно раздражать друг друга.       — Ты вписал себя в риск давления, — сказала она.       — Да.       — Специально?       — Нет, случайно нажал на клавиши в правильном порядке.       — Не ёрничай.       — Тогда не задавай очевидных вопросов.       Сёко смотрела на него без улыбки.       — Это не очевидный вопрос. Большинство врачей в этом здании скорее проглотили бы степлер, чем написали бы подобное в отчёте по Хилл.       — Большинство врачей в этом здании часто переоценивают пользу степлеров.       — Рёмен.       Он замолчал. Сёко опустила взгляд на планшет.       — «Разговор начал смещаться из исследования материала в давление». Хорошая формулировка.       — Ты пришла похвалить?       — Нет.       — Жаль.       — Я пришла спросить, понимаешь ли ты, что Мэй Мэй это увидит?       Вот теперь разговор стал менее скучным. Сукуна откинулся на спинку кресла.       — Мэй Мэй читает всё, где можно найти новую категорию.       — Именно. И здесь ты сам даёшь ей повод.       — Вписать меня в диагностическую схему Хилл?       — Вписать твою работу с Хилл в схему риска.       Сукуна молчал. Сёко продолжила:       — Пациентка провоцирует врача на нарушение стандартной нейтральности. Врач демонстрирует повышенную вовлечённость в субъективное восприятие пациентки. Терапевтическая граница требует наблюдения.       — Ты репетировала?       — Я умею читать Мэй Мэй до того, как она открывает рот.       — Полезный навык.       — Недостаточно, если ты сам кладёшь ей фразы на стол.       Сукуна посмотрел в окно. День был серым, мокрым, с низким небом над внутренним двором. Пациентов ещё не вывели на прогулку, поэтому двор пустовал.       — Я не собираюсь писать отчёты хуже, чтобы их сложнее было использовать, — сказал он.       — Я не прошу писать хуже. Понимай, где точность становится материалом для людей, которые любят окончательные выводы.       Он медленно перевёл на неё взгляд.       — Что? — произнесла Сёко.       — Ты чего хочешь? — спросил он.       — Чтобы ты не дал Мэй Мэй первой назвать происходящее.       — Происходящее?       — Да.       — И что происходит?       Сёко усмехнулась.       — Вот это лучше тебе самому решить до того, как за тебя решат остальные. — поднимаясь со стула, сказала она.       Сёко ушла.       На экране всё ещё было открыто его расписание, хотя он точно помнил, что закрыл его пару минут назад.       Вторник. 21:30.       Хилл, Лили.       Он посмотрел на строку, потом закрыл окно. На этот раз — окончательно.