Глава 8. «Сеанс №3»

      29 августа 2023 года, вторник       20:52       К вечеру вторника Лили успела устать от собственного равнодушия.       Это было неприятно, потому что равнодушие считалось одной из её самых надёжных форм. Оно не требовало объяснений, не оставляло следов, хорошо смотрелось в камере наблюдения и раздражало персонал ровно настолько, чтобы держать их на расстоянии.       Но за последние два дня равнодушие стало работой. В понедельник она ни разу не спросила о следующем сеансе. Даже когда Ким принесла утренние таблетки и слишком быстро убрала планшет от окошка. Даже когда молодой охранник на посту замолчал, стоило ей пройти мимо. Даже когда в коридоре кто-то из персонала сказал «сопровождение» и тут же сменил тему.       Лили ничего ни у кого не спросила, хотя могла бы, хотя было бы даже легко: лениво улыбнуться, уронить фразу в нужное место, посмотреть, кто моргнёт первым. Люди в этом здании отвратительно плохо прятали информацию. Они думали, что молчание — это отсутствие ответа, хотя иногда оно звучало громче признания. Но если бы она спросила, это означало бы, что вопрос имеет значение, а он не имел. Поэтому весь понедельник Лили делала вид, что её интересуют только книга, чай, сломанный карандаш, новая трещина в углу потолка и то, как один из охранников уже третью смену подряд проверял замок у двери на несколько секунд дольше, чем требовала процедура.       Во вторник стало хуже. С утра она проснулась раньше подъёма и сразу возненавидела себя за это, хотя просыпаться раньше подъёма в учреждении было не событием, а почти привычкой тела. Но сегодня в этом было что-то слишком направленное, словно сознание ещё не успело включиться, а тело уже помнило про вторник. В течение дня она испортила три листа. На первом появилась птица, но крылья вышли слишком резкими, почти ломаными. Лили скомкала лист, потому что птица выглядела так, будто готовилась к удару. На втором она начала рисовать коридор и остановилась, когда поняла, что считает двери. На третьем не было ничего, кроме линий. Длинных, ровных, аккуратных линий, проведённых так тщательно, будто порядок на бумаге мог доказать, что внутри тоже ничего не происходит. К обеду она уже знала, что вечером её поведут, хотя никто ей этого не сказал. Знание появилось не из факта, а из промежутков: из того, как Ким не посмотрела на неё после слов «вечерняя выдача»; из того, как молодой охранник поправил ремень, когда увидел её у двери комнаты наблюдения; из того, как старший смены, проходя мимо, коротко сказал кому-то: «После девяти без задержек».       Лили собирала эти мелочи против воли, как доказательства, как чужую руку, которая уже вписала её вечер в строку расписания и даже не сочла нужным сообщить ей напрямую.       К семи часам она перестала рисовать, к восьми — перестала читать, к половине девятого сидела на краю койки, держа книгу открытой на одной и той же странице, и прекрасно понимала, что за последние двадцать минут не прочитала ни одного слова.       В 20:54 за дверью прошли двое. Шаги не остановились и Лили не подняла головы.       В 20:56 щёлкнул замок соседнего помещения.       В 20:58 где-то дальше по коридору заскрипела тележка.       Лили медленно перевернула страницу. Книга была вверх ногами. Она посмотрела на неё несколько секунд, потом тихо рассмеялась, как смеются люди, которые наконец находят вещественное доказательство собственной глупости.       21:07       Окошко в двери открылось, но Лили не вздрогнула и даже не подняла взгляд сразу.       — Хилл, — голос принадлежал молодому охраннику.       Она дочитала строку, которой не понимала, закрыла книгу и только потом посмотрела на него.       — Подготовьтесь к сопровождению.       Лили чуть наклонила голову.       — Куда?       Охранник замолчал на полсекунды, может быть, меньше, но этого хватило.       — В комнату для сеансов, — сказал он наконец.       Лили медленно улыбнулась.       — Надо же, а я уже подумала, что меня пригласили на танцы.       — Руки.       — Вы всегда так быстро переходите к близости?       Его лицо стало жёстче.       — Руки, Хилл.       Она спокойно встала с койки, потому что уже была готова встать ещё до того, как окошко открылось. Это казалось ей самым противным. Она подошла к двери и протянула запястья в боковое крепление для наручников. Металл сомкнулся с привычным щелчком, Лили не посмотрела вниз. Охранник открыл дверь только после того, как второй сотрудник занял позицию снаружи. Процедура была та же: шаг назад, проверка, короткая команда, выход в коридор. Всё в этом здании любило повторяться, а повторение делало даже унижение более управляемым.       Лили вышла. Коридор встретил её холодным синим светом и запахом антисептика.       — Вперёд.       Она пошла так, чтобы никто не мог сказать, что она торопится. Это было почти смешно: столько сил уходило на скорость шага, когда снаружи всё равно все видели только пациентку в наручниках, которую вели по коридору двое сотрудников.       21:16       В комнате ожидания перед сеансовой было пусто: тот же пластиковый стул у стены, та же камера под потолком, та же дверь напротив, за которой начиналась комната для сеансов. В прошлую пятницу она сидела здесь и крутила кольцо наручника вокруг запястья, решая, как именно будет вытаскивать из Сукуны реакцию. Сегодня всё было иначе, потому что сегодня ей уже не нужно было придумывать, как начать, ведь разговор начался ещё за четыре дня до того, как дверь открылась.       Лили села, а охранник остался у стены за её спиной, второй вышел в коридор. Через щель под дверью сеансовой не было видно ничего, кроме полосы света. Лили положила руки на колени: так меньше звенели наручники. Она заметила это и тут же положила руки на подлокотник стула, позволив металлу коротко ударить о пластик, отчего охранник сзади шевельнулся.       — Всё в порядке? — спросил он.       Лили медленно повернула голову.       — Вы правда хотите начать этот разговор?       Он сжал губы и замолчал, а Лили снова посмотрела на дверь. Это было допустимо, ведь дверь была перед ней. На дверь можно смотреть, потому что она существовала в пространстве, а не в ожидании. В этом была очень тонкая и совершенно идиотская разница, но сейчас Лили готова была защищать даже идиотские различия, если они помогали не смотреть туда, где становилось слишком понятно.       Она не ждала его, она ждала начала сеанса. Не человека, не голоса, не того, как он войдёт без лишней спешки и посмотрит сначала на охрану, потом на её руки, потом на лицо. Даже не того, что он скажет «Лили» или «мисс Хилл» и этим одним выбором уже что-нибудь испортит.       Она ждала сеанса, только сеанса.       21:29       За дверью послышались неспешные шаги. Лили не отвела взгляд, но заставила себя не улыбнуться. Дверь открылась, затем Сукуна остановился на пороге. Сегодня он снова был без халата. Тёмная рубашка, закатанные рукава, папки в руках нет. Только тонкая карта допуска, часы на запястье и спокойное лицо человека, которому не нужно было выглядеть безопасным, чтобы занимать слишком много места.       Лили подняла на него взгляд.       — Доктор.       — Лили.       Значит, без «мисс Хилл». Понятно. Она позволила себе улыбнуться.       — Как точно по расписанию, какая неожиданность.       Сукуна задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, заметив её паузу перед фразой. Лили почувствовала это почти кожей и сразу пожалела, что сказала именно так. Он перевёл взгляд на охранника.       — Условия те же. Наручники оставить, фиксацию ног не использовать.       Охранник кивнул, уже без прошлой паники. Видимо, форма действительно была оформлена заранее. Как мило, в этом здании даже маленькие уступки становились менее живыми, когда повторялись второй раз.       Сукуна отступил, пропуская её в комнату.       — Прошу.       Лили поднялась и на этот раз она не стала проходить слишком близко, сразу поняв, что он заметил и это.       Комната для сеансов, к всеобщему удивлению, не изменилась: металлический стол, два стула, камера под потолком, жалюзи на маленьком окне, ровное гудение вентиляции, следы старых царапин на полу возле кольца для цепи, которое сегодня снова осталось неиспользованным. Лили села и положила руки на стол. Наручники звякнули о металл. Он сел после неё, положив на стол только блокнот учреждения, ручку он держал в руке. Лили посмотрела на них.       — Сегодня без добычи?       — Без материалов первого эпизода.       — Как деликатно, доктор.       Сукуна не ответил сразу, он положил ручку рядом с блокнотом.       — Перед началом я должен уточнить расписание, — сказал он. — Ваши индивидуальные сеансы закреплены на вторник и пятницу. Время прежнее: двадцать один тридцать.       Лили слишком долго смотрела на него. Поняв это, она чуть откинулась на спинку стула.       — Ого, меня наконец уведомили о моей собственной неделе.       — Именно поэтому я говорю это сейчас.       — После того, как решили.       — Да.       Ответ был слишком прямым и Лили почувствовала, как внутри поднялась злость.       — Потрясающе. Обычно люди хотя бы делают вид, что у меня был выбор.       — Выбора в назначении расписания у вас не было, — сказал он ровно.       Лили замолчала. За дверью кто-то коротко кашлянул, вентиляция ровно гудела, красный огонёк камеры смотрел сверху с равнодушной аккуратностью.       — Вы решили, что честность делает это лучше? — спросила она наконец.       — Нет.       — Тогда зачем?       — Чтобы не делать хуже.       Лили тихо рассмеялась.       — Какая высокая планка.       — Для начала — достаточная.       Она наклонила голову, рассматривая его.       — Регулярность, да? Предсказуемый режим, контролируемая динамика, снижение тревоги, устойчивый терапевтический контакт. Я правильно изображаю ваш отчёт?       — Частично.       Лили хмыкнула. Она хотела ударить словом или насмешкой, чем-нибудь точным и достаточно грязным, чтобы он перестал сидеть напротив с этой невыносимой способностью не украшать свои решения, но вместо этого спросила:       — И теперь по вторникам и пятницам я должна быть благодарна за то, что мне сообщили расписание?       — Нет.       — Тогда что я должна?       — Ничего.       Лили усмехнулась.       — В этом месте «ничего» обычно означает «вести себя удобно и не задавать вопросов».       — Здесь — нет.       — Где «здесь»? В этой комнате? С вами? В вашей голове?       — В этом разговоре.       Она замолчала. Разговор был слишком маленьким местом, чтобы в нём можно было безопасно стоять. Сукуна наконец взял ручку, но не стал писать, просто повернул её между пальцами и положил обратно.       — Я не могу дать вам выбор там, где его у меня самого нет, — сказал он. — Но могу не делать вид, что он был.       Лили смотрела на его руку: крупная, спокойная, без лишнего движения. Рука человека, который подписывает формы, который мог попросить снять фиксацию ног, который мог закончить сеанс раньше, который мог написать в отчёте всё так, что она снова стала бы удобнее.       — Вы сообщили расписание, — сказала она наконец. — Поздравляю, формальная обязанность выполнена.       — Не только формальная. Вы имеете право знать, когда от вас ждут участия.       Лили тихо усмехнулась.       — Участия? — переспросила она. — Меня приводят в наручниках.       — Это не отменяет участия.       Она посмотрела на него внимательнее.       — Вы правда думаете, что я участвую? — спросила она.       — Да, но не всегда так, как вам кажется.       — Объясните.       Сукуна чуть наклонил голову.       — Вы не удивились, когда я назвал вторник и пятницу, — сказал Сукуна. — Не спросили, почему именно эти дни, и не уточнили, давно ли это решено. Вы сели так, будто заранее знали, где будет удар, и решили не дать ему ничего изменить в лице. — он перевёл взгляд на её пальцы, слишком ровно лежащие на металлической поверхности стола. — Вы слишком ровно отреагировали на расписание, Лили. Не спокойно, а ровно. Это разные вещи. — он сделал короткую паузу и перевел взгляд на неё: — Я не знаю, о чём вы думали, и не знаю, что именно успели понять до того, как вас привели сюда, но сейчас вы держитесь так, будто все эти дни готовились не к сеансу, а к тому, чтобы никто не заметил, что вы к нему готовились.       Лили долго смотрела на него неподвижно, потом опустила глаза на свои руки: пальцы лежали слишком ровно. Она разжала их медленно, почти лениво, будто просто меняла положение, а не исправляла собственную ошибку. Сукуна заметил это, но ничего не сказал.       — Это не участие, — сказала она тихо. — Это клетка с декоративным выбором, куда смотреть.       — Иногда — да.       Она подняла глаза.       — Что?..       — Иногда это именно так и выглядит.       В комнате стало тише. Лили ожидала возражения, объяснения, той аккуратной врачебной попытки вытащить из клетки смысл, чтобы она не казалась клеткой, но он не стал.       — Поэтому я не называю это свободой, — продолжил он. — Вас привели сюда в наручниках, расписание назначили без вашего согласия, а дверь этой комнаты откроется снаружи. Если я начну делать вид, что всё это исчезает из-за того, что вы можете говорить в комнате, это будет ложью.       Внутри Лили что-то неприятно сдвинулось, как предмет, который долго стоял на одном месте, а потом вдруг оказался на несколько сантиметров левее. Именно поэтому она не сразу ответила, и это было ошибкой. Молчание не длилось долго, но Лили почувствовала его слишком остро — как паузу, в которую можно было вставить чужой вывод. Сукуна не сделал этого и не закрепил её на месте красивой формулировкой. И всё равно место уже было занято, потому что он описал её слишком точно. Не целиком, но в этом и была проблема. Если бы он сказал что-нибудь большое, удобное, окончательное, Лили смогла бы разрушить это одним движением и назвать самоуверенностью, врачебной жадностью или, может, очередной попыткой залезть внутрь и включить свет там, где его никто не просил. Но он не полез внутрь, отчего становилось хуже, потому что край действительно был там, где он остановился.       Лили медленно опустила взгляд на свои руки: пальцы теперь лежали свободнее, но это уже ничего не исправляло. Она сама видела прежнюю ровность, прежнее усилие, прежнюю аккуратную неподвижность человека, который слишком сильно старался не выглядеть ожидающим. Глупое слово «ожидание». Она ненавидела его почти физически, потому что оно делало её маленькой по праву на себя, будто часть её уже стояла у двери раньше, чем дверь открыли, будто кто-то мог назначить время, и её внимание послушно пришло туда первым.       Нет.       Лили подняла глаза.       — Вы опять это сделали. — тихо сказала она.       Сукуна не двинулся.       — Что именно?       — Назвали меня раньше меня.       Он смотрел на неё внимательно, но без немедленной защиты. Это раздражало сильнее, чем если бы он начал спорить.       — Возможно.       Ответ оказался не тем, что она ожидала. Лили чуть прищурилась.       — Вы даже не спорите.       — Я не уверен, что здесь есть с чем спорить.       — Конечно. Вы же просто «наблюдаете», — слово вышло почти грязным из уст Лили.       — Да, — сказал он. — И это не делает наблюдение нейтральным.       Лили замолчала. За дверью кто-то прошёл по коридору, тень скользнула под нижним краем двери и исчезла. На секунду взгляд Лили дёрнулся туда сам раньше мысли, но она тут же вернула его обратно, чувствуя, как в груди становится тесно.       — Вы хотите, чтобы я поблагодарила вас за аккуратность? — спросила она. — За то, что вы не сказали «ждала»? За то, что выбрали слово почище?       — Нет.       — Тогда зачем вы это разделяете?       — Потому что для вас это не одно и то же.       Лили усмехнулась.       — Вы много знаете о том, что для меня одно и то же.       — Нет, я слышу, как вы наказываете себя этим словом за несколько разных вещей.       Лили наклонилась вперёд, цепочка между наручниками тихо скользнула по металлу стола.       — Вы очень красиво говорите о том, что не называете это свободой, что не врёте про дверь, наручники и расписание. Это прекрасно, правда, почти трогательно. Но в итоге вы всё равно сидите напротив и рассказываете мне, что именно я делала со своим ожиданием. — последнее слово она произнесла с отвращением, словно выплюнула.       — Подготовкой, — тихо сказал Сукуна.       Лили резко улыбнулась.       — Вот видите. Вам тоже не нравится это слово.       Он выдержал её взгляд.       — Да, — спокойно сказал Сукуна, заставив Лили замереть. — Потому что оно превращает происходящее в то, что можно использовать против вас.       Лили замерла, а затем посмотрела на дверь, но на этот раз уже специально. Пусть видит, пусть подавится своей точностью.       — Вы сказали, что это разговор, — произнесла она. — Не свобода, не выбор, не чудесное пространство, где пациентка внезапно становится человеком. Просто разговор.       — Да.       — Тогда разговаривайте.       Сукуна чуть наклонил голову.       — О чём?       Лили медленно повернулась к нему обратно.       — О том, кто решает, где у меня край.       Сукуна не ответил сразу, и Лили не стала его торопить. Она сидела напротив, чуть наклонившись вперёд, с руками на столе и цепочкой между запястьями. Вся поза была вызовом, лицо — тоже, но в вопросе осталось что-то слишком настоящее, и именно поэтому ей хотелось, чтобы он ошибся и сказал что-нибудь уверенное, врачебное и красивое.       Сукуна посмотрел на её руки, потом снова на неё.       — В пятницу, к примеру, решил я.       Лили замерла, затем медленно усмехнулась.       — Вы закончили сеанс, потому что я сказала, что устала.       — Не только поэтому, — спокойно сказал Сукуна. — Ещё и потому, что после этого вы продолжили бы говорить.       Лили посмотрела на него внимательнее.       — Откуда вы знаете?       — Нет, я не знаю, но в тот момент это было наиболее вероятно.       — Вы решили, что знаете, как я поведу себя дальше.       — Я решил, что не хочу проверять это на вашей усталости.       Тишина стала неприятной. Лили медленно откинулась на спинку стула, наручники звякнули о край стола, но звук вышел слабее, чем она хотела.       — Как благородно.       — Это не было благородством, это было ограничением.       — Вашим?       — В том числе.       Она тихо рассмеялась.       — У вас сегодня вечер признаний. Расписание назначили без меня, сеанс закончили вы, ограничения ваши. Звучит как очень честная клетка.       — Да.       Лили вскинула брови.       — Вы слишком охотно соглашаетесь с плохими формулировками.       — Она не плохая, а скорее неполная.       Она замолчала, и Сукуна не стал продолжать сразу, дав этой фразе остаться между ними, не добивая её объяснением. Лили ненавидела, когда он так делал: не оставлял пустоту как ловушку, но и не спешил заполнить её собой, поэтому ей приходилось самой решать, что с ней делать.       — Тогда дополните, — сказала она.       — Я закончил сеанс в пятницу, потому что вы обозначили предел.       Лили улыбнулась.       — Я сказала, что устала.       — Это тоже предел.       — Удобно.       — Да, удобно.       — Вы слышите вообще, как часто это слово подходит к вашим объяснениям?       — Слышу, но удобство — не всегда ложь. Иногда проблема в том, кто им пользуется.       Лили посмотрела на него с раздражением.       — И кто пользовался в пятницу?       — Я.       Ответ опять оказался слишком прямым. Она сжала челюсть, потом медленно расслабила лицо.       — Вот видите. Мы наконец пришли туда, куда я и сказала. Вы решили, где мой край.       — Нет, я решил, где мой.       Лили моргнула. Сукуна сидел спокойно, но в его лице появилась та жёсткость, которую она уже видела в пятницу. Не злость, а скорее отказ сделать разговор мягче только потому, что мягкость была бы приятнее.       — Ваш? — переспросила она.       — Да.       — Я не понимаю.       — Я мог продолжить, вы могли продолжить, потому что комната и время позволяли. Формально никакого нарушения не было, но после вопроса «почему» разговор уже сместился. Я слишком рано сделал то, что вы и так ожидали от врача: взял вашу историю и потянул её в сторону объяснения.       Лили не двигалась.       — Вы сказали это уже тогда.       — Не полностью.       — А сейчас решили исправиться?       — Нет, я отделяю ваш предел от моего решения.       Она тихо выдохнула носом.       — Звучит как очень изящный способ оставить решение себе.       — Решение и было у меня, но это не значит, что и ваш предел принадлежал мне.       Лили открыла рот, чтобы ответить, но не ответила. В этом была странная разница. Маленькая, злая, почти бесполезная — но разница. Если бы он сказал, что закончил сеанс ради неё, это можно было бы разорвать сразу. Если бы сказал, что «знал, как ей лучше», она бы вцепилась в это обеими руками. Но он сказал другое, не присваивая её усталость, а присвоив только своё действие. Это было сложнее ненавидеть.       Лили медленно опустила взгляд на стол: металл был поцарапан, старые следы пересекались с новыми, и некоторые линии уже нельзя было отличить друг от друга. Она подумала, что это, возможно, честнее любых отчётов: здесь хотя бы было видно, что каждый разговор оставляет повреждение не в пустоте, а поверх чужих повреждений.       — И что, — сказала она наконец, — теперь я должна радоваться, что вы такой ответственный?       — Нет, вы можете злиться на моё решение, не превращая свою усталость в мою собственность.       Лили посмотрела на него так, будто он только что положил на стол что-то острое.       — Вы сейчас правда думаете, что помогаете?       — Нет.       — Тогда зачем вы это говорите?       — Потому что вы спросили, кто решает, где ваш край.       Она усмехнулась.       — И каков же ваш ответ?       — Я не должен решать, где он находится, но я обязан отвечать за момент, когда сам подхожу слишком близко.       В комнате стало тихо.       Лили медленно отвела взгляд к камере под потолком: красный огонёк записи мигал ровно, равнодушно, как маленькое служебное сердце. Всё сказанное уже принадлежало не только им. Не полностью, конечно, но достаточно, чтобы завтра кто-то мог назвать это кооперацией, сопротивлением, повышенным вниманием к врачу, нарушением границ, прогрессом, риском. Любое живое слово здесь рано или поздно становилось чьим-то материалом.       — А это попадёт в отчёт? — спросила она.       Сукуна не сразу ответил.       — В отчёт попадёт клинически необходимое.       Лили улыбнулась краем губ.       — Какое прекрасное ничто. Вы так говорите специально?       — Сейчас — да.       Она повернулась к нему.       — Почему?       — Потому что я не буду обсуждать с вами содержание служебной записи, как способ доказать вам свою честность.       Лили замолчала, ей вдруг стало неприятно от того, насколько правильно это прозвучало.       — А если я хочу знать, что именно вы делаете с моими словами?       — Тогда это отдельный разговор.       — Удобно.       — Не совсем, ведь у этого разговора будут границы, которые вам не понравятся.       Лили тихо рассмеялась.       — Доктор, вы начинаете понимать меня лучше, чем я бы предпочла.       — Я не уверен, что это лучше.       — Для кого?       — Для нас обоих.       Слово «обоих» не должно было прозвучать так заметно, но прозвучало именно так, и Лили сразу услышала это. Сукуна, кажется, тоже. Ни один из них не стал ничего исправлять. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Лили медленно и опасно улыбнулась.       — Вы сказали «для нас обоих», — сказала она. — Это уже почти похоже на участие, доктор.       — Я не отрицал участия.       — Нет, вы просто стараетесь сделать его профессиональным.       — Потому что оно должно оставаться профессиональным.       Она чуть наклонила голову.       — А если не останется?       Пауза получилась острой. За дверью охранник чуть переступил с ноги на ногу, наверное, не услышал слов, но почувствовал изменение тона. Лили не отвела взгляда от Сукуны, он от неё — тоже.       — Тогда я должен буду это заметить раньше вас, — сказал он.       Лили улыбнулась шире.       — Очень самоуверенно. А вы уверены, что сможете?       — Нет.       Вот это ей понравилось, но через секунду не понравилось сразу же.       — Хороший ответ, — сказала она.       Сукуна посмотрел на неё внимательнее.       — Вы снова проверяете, где я начну защищаться.       — А вы снова портите мне удовольствие, называя вещи вслух.       — Я называю не всё.       Она замолчала. Фраза была простой, но это признание границы изменило воздух: он видел больше, чем говорил, и это могло быть как осторожностью, так и властью. Лили вдруг очень ясно почувствовала, что не знает, какая часть его молчания принадлежит уважению, а какая — контролю. И именно это было страшнее.       — Почему? — спросила она.       — Потому что всё сказанное становится частью комнаты.       — А несказанное?       Сукуна помолчал.       — Тоже.       Лили тихо усмехнулась.       — Тогда разницы нет.       — Разница в том, кто получает к нему доступ.       Она смотрела на него долго. Эта фраза не была мягкой, в ней не было заботливого тепла, не было обещания безопасности. Он не сказал, что сохранит её слова, не сказал, что защитит, не предложил тайну, как подарок. Он просто сказал «доступ» — слово из мира дверей, ключей, разрешений и подписей. И почему-то именно поэтому оно оказалось ближе к правде, чем любое «я вас понимаю».       — Вы говорите, как человек, который очень любит замки, — сказала Лили.       — Я говорю как человек, который знает, что двери существуют.       Она медленно улыбнулась.       — А вы знаете, где у вас дверь?       Сукуна не ответил сразу. Лили почувствовала, как внутри возвращается знакомое удовольствие: она наконец нашла направление, где он не мог оставаться только врачом.       — Вы говорите о моих границах, — продолжила она мягко. — О моём ожидании или подготовке, моей усталости, моей реакции на расписание. Вы очень внимательны к тому, где меня можно не трогать. — сказала она, наклонившись ближе. — А где вас нельзя трогать, доктор?       Сукуна смотрел на неё молча и на этот раз его молчание было другим. Лили почувствовала это сразу. Она поняла, что дверь где-то внутри него действительно была, и она только что услышала замок.       22:27       Сукуна вдруг посмотрел на часы. Хотя нет, сначала его взгляд скользнул по её лицу, а потом уже упал на часы. Лили заметила оба движения и улыбнулась, потому что иногда порядок взглядов говорил больше ответа.       — Время, — сказал он.       Она тихо рассмеялась.       — Вы не ответите?       — Не сегодня.       Лили чуть наклонила голову.       — Осторожно, доктор. Это уже звучит как обещание.       — Нет, это граница.       Он нажал кнопку вызова, и за дверью почти сразу послышалось движение охраны. Лили не отводила взгляда от него.       — Ваша?       — Да.       Дверь открылась с металлическим щелчком. Охранник вошёл настороженно, посмотрел сначала на Лили, потом на Сукуну, пытаясь понять, что именно изменилось в комнате, если никто не кричал, не плакал и не пытался броситься через стол.       Лили поднялась сама, звякнув наручниками, но на этот раз звук не помог вернуть прежнее равновесие. Охранник нетерпеливо шевельнулся рядом. Лили ещё секунду смотрела на Сукуну, потом вышла в коридор.       Дверь закрылась между ними, и только тогда она поняла, что весь сеанс ждала не его ответов, а момента, когда он тоже скажет, что дальше нельзя.