Глава 10. «Сеанс №4»

      1 сентября 2023 года, пятница.       21:18       Комната ожидания перед сеансовой была слишком яркой.       Лили сидела на стуле и смотрела в пол. Принцип остался прежним, хотя теперь в нём было меньше силы: не смотреть на дверь до того, как она откроется, не показывать, что знаешь время, не выдавать телу право реагировать раньше события.       День прошёл ровно и отвратительно. Слишком ровно для человека, который два дня назад стоял у стены во дворе и не смог ответить на чужое слово. Подъём, лекарства, завтрак, проверка, обед, прогулка, снова проверка, снова еда — всё, как обычно. Только обычное теперь требовало больше усилий, чем должно было.       Лили ела немного, но достаточно, чтобы никто не получил удовольствие от тревоги. Достаточно, чтобы в журнале не появилась новая аккуратная строка о снижении пищевого интереса. Достаточно, чтобы Ким не задерживалась у двери дольше положенного и не смотрела на неё тем своим осторожным взглядом, от которого хотелось стать хуже назло. Лили даже пыталась рисовать. Птица на её рисунке получилась с закрытым клювом, а потом вообще стала похожа не на птицу, а на маленькое послушное существо, которому кто-то заранее объяснил, как правильно молчать. Лили перевернула лист рисунком вниз и больше к нему не возвращалась.       Всё это можно было пережить. Намного хуже было другое: слова приходили поздно. Конечно, она всё ещё могла быть резкой, неприятной, точной, могла бы довести молодого охранника до злости одной фразой, если бы захотела. Но проблема была в том, что желание не приходило вовремя, оно отставало, как слабый звук от далёкого удара. Сначала — пауза, потом — мысль, потом — фраза, уже ненужная. Во дворе тоже было так. Они сказали «укусы», а она просто стояла и молчала.       Да, слова она могла пережить. Они были грязными, глупыми, чужими, но знакомыми. Но хуже была пустота после них и место, где должна была появиться Лили Хилл — опасная, точная, та самая, о которой сотрудники говорили шёпотом, — а появилась только женщина у стены, слишком тихая, чтобы защитить даже собственное «нет».       За спиной молодой охранник переступил с ноги на ногу. Лили слышала его дыхание. Раньше она бы сказала что-нибудь, но сегодня она только отметила это и промолчала.       — Всё нормально? — спросил охранник.       Вопрос был плохой и глупый. В нём сразу было слишком много вариантов ответа, и ни один не принадлежал ей полностью.       Лили подняла голову. Охранник стоял у стены, стараясь выглядеть профессионально. Раньше она бы быстро нашла место, куда ударить: слишком прямые плечи, пальцы у ремня, взгляд, который не хотел задерживаться на её лице, но всё равно возвращался. Сегодня она ограничилась лишь взглядом.       — Вы правда хотите знать? — спросила она, а её голос прозвучал тише, чем нужно.       Охранник замер, явно ожидая насмешки, но получил что-то слишком близкое к настоящему вопросу и не понял, куда это положить.       — Я просто спросил, — сказал он.       Лили опустила взгляд обратно на свои руки.       — Вот именно.       После этого он больше ничего не сказал.       «Хороший мальчик, послушный», — фраза возникла в голове автоматически, но не принесла удовольствия.       Лили медленно провела большим пальцем по краю наручника: металл был тёплым от кожи.       Время двигалось слишком медленно.       21:29       За дверью послышались неторопливые узнаваемые шаги. Лили заставила себя не поднять голову сразу.       Ещё секунда.       Ещё половина.       Достаточно, чтобы это выглядело как выбор, а не реакция.       Дверь открылась.       — Лили, — произнёс Сукуна.       Она подняла взгляд. Сукуна стоял в проёме: тёмная рубашка, спокойное лицо, папки в руках не было. Это она заметила сразу и тут же разозлилась на себя за облегчение. Отсутствие папки не означало безопасности. Отсутствие инструмента не означало, что человек пришёл без доступа.       — Доктор, — сказала Лили.       И всё.       Она услышала эту пустоту сама и замерла. Обычно после этого шла вторая фраза, как маленький крючок: что-нибудь про пунктуальность, про привычку появляться ровно тогда, когда учреждение решило, что ей пора быть доступной; про то, что тёмная рубашка делает его ещё менее похожим на человека, которому можно доверить чужую психику. Ничего не пришло. Точнее, пришло, но поздно.       Сукуна посмотрел на неё чуть внимательнее, чем требовалось для обычного приветствия.       — Прошу, — сказал он.       Она поднялась сама. Цепочка между наручниками коротко натянулась, и металл звякнул слишком резко для такого маленького движения. Лили прошла мимо него в комнату и не сказала ничего у двери. Ни одной фразы, ни одной. И именно это, кажется, он заметил первым.       Комната для сеансов была такой же, как всегда. Всё достаточно знакомо, чтобы не вызывать новой реакции, и достаточно чужое, чтобы не позволить забыть, где она находится. Лили села первой и положила руки на стол, сразу поняв, что снова думает о том, как выглядит со стороны. Раньше она делала это лучше, да и поза выбиралась сама: чуть расслабленная, чуть лениво-опасная, достаточно открытая, чтобы не выглядеть защищающейся, и достаточно небрежная, чтобы человеку напротив пришлось помнить о наручниках. Сегодня тело не находило правильного положения: локти мешали, цепочка лежала криво, пальцы казались слишком неподвижными.       Сукуна закрыл дверь и сел напротив. На столе не было ни папки, ни блокнота, только маленький пластиковый стакан воды, который стоял у края стола между ними — не близко к ней, но ближе, чем к Сукуне.       Лили посмотрела на стакан, потом на него.       — Вы решили прийти с подношением?       Фраза всё же нашлась. Поздно, но нашлась. Обычно она сказала бы это мягче, ленивее, с тем самым полуулыбчивым оттенком, который заставлял людей слышать сразу несколько смыслов и нервничать, выбирая худший. Сейчас фраза вышла сухой и усталой.       Сукуна это заметил.       — Нет, — сказал он. — В прошлый раз у вас пересохли губы, когда разговор стал неприятным.       Лили медленно посмотрела на стакан, потом снова на него. Можно было очень легко ударить, сказав что-нибудь про то, как внимательно он следит за её ртом, что-нибудь грязноватое, неприятное, достаточно точное, чтобы вернуть комнату на привычную территорию. Она даже почувствовала, как фраза поднимается внутри, уже почти готовая. И остановилась.       Рот. Опять рот. Слово возникло без звука, но всё равно испортило движение.       Лили не сказала ничего, а Сукуна не стал смотреть на неё победно или мягко, не зацепился за паузу, просто откинулся на спинку стула.       — Вы сегодня тише, — сказал он наконец.       Лили подняла взгляд.       — Какая трагедия, — сказала она. — Учреждение потеряло главное развлечение вечерней смены.       Она попыталась улыбнуться, но получилось плохо: улыбка вышла слишком тонкой, почти служебной, как подпись на документе. Сукуна несколько секунд смотрел на неё, и в эти секунды Лили почувствовала, как внутри начинает собираться злость.       — Не спокойнее, — сказал он. — Именно тише.       Злость остановилась одним уточнением, и Лили перевела взгляд на стол.       — Вы сегодня решили начать с поэзии? Осторожнее, доктор, в этом месте за попытку украсить наблюдение вам могут выдать отдельную форму.       — Я не украшаю.       — Конечно, вы просто ставите слова так, чтобы они выглядели невинными.       — Нет, я пытаюсь не заменить одно слово другим, — сказал он. — Тишина и спокойствие — разные вещи.       Лили провела большим пальцем по ребру наручника, и движение получилось слишком медленным. Она заметила это сама и остановила палец, но слишком поздно.       — И что же я, по-вашему, делаю? — спросила она. — Раз уж мы сегодня так бережно сортируем оттенки моего молчания.       Сукуна не ответил сразу. Он вообще сегодня отвечал медленнее. Или ей так казалось, потому что каждую паузу приходилось выдерживать без привычной фразы, без второго удара, без возможности сделать разговор быстрее боли.       — Пока не знаю, — сказал он. — Но это не похоже на вашу обычную защиту.       Лили тихо усмехнулась.       — У меня есть обычная защита? — спросила она. — Как приятно. Можно будет попросить у администрации расписание моих внутренних механизмов, если уж они так любят порядок?       Фраза была лучше предыдущей, но даже она не дошла до конца. Лили услышала это ещё до того, как Сукуна успел отреагировать: колкость не закрыла тему, а только коснулась её края, как нож, которым провели не по коже, а по ткани одежды.       Сукуна не стал спорить.       — Ваша обычная защита обычно точнее, — сказал он.       Лили застыла, на секунду перестав двигаться, будто тело услышало раньше неё самой эти слова: он видел не просто её состояние, он видел качество оружия, видел, что оно не ложится в руку. Она медленно подняла глаза.       — Вы оцениваете качество моих нападений?       — Да, — ответ был спокойный.       Лили должна была рассмеяться, но не вышло. Она смотрела на него и почему-то думала не о том, что он слишком много замечает, а о дворе, о двух голосах за спиной, о слове, после которого внутри не нашлось ни одной фразы. Она отвела взгляд.       Сукуна не двинулся, но комната будто чуть изменилась тем, что воздух стал плотнее. Лили поняла, что молчит дольше, чем нужно, и дольше, чем можно. Сейчас надо было что-то сказать. Хоть что угодно. Например, про его самодовольство, про то, что врачам всегда приятно считать себя специалистами по чужим ножам, про то, что он, должно быть, счастлив наконец получить пациентку с просевшим качеством нападений, потому что так удобнее чувствовать себя полезным. Фразы появлялись одна за другой, но уже после паузы и после того, как он увидел. И именно тогда Лили поняла: маска слетела не сейчас — она просто не заметила момента. Эта мысль оказалась такой мерзкой, что внутри на секунду стало пусто.       Сукуна спокойно сидел напротив и это не помогало, потому что его молчание не возвращало ей лицо. Оно только оставляло ей возможность понять, что лица уже не было.       Лили медленно опустила взгляд на свои руки.       — Не смотрите так, — сказала она тихо.       Сукуна ответил не сразу.       — Как?       Она почти улыбнулась, но улыбка оборвалась на середине.       — Будто вы опять ничего не делаете.       Он чуть наклонил голову.       — А я делаю?       Лили сжала пальцы, но тут же разжала, отчего металл тихо звякнул.       — Да, — сказала она после долгой паузы. — Вы опять оставляете место и, если человек сам в нём развалится, вы ни при чём. — слова должны были быть жестокими и должны были прозвучать, как удар, но прозвучали, как усталое обвинение, в котором она сама не была уверена до конца.       Сукуна смотрел на неё спокойно, но в этом спокойствии сейчас не было прежней лёгкой отстранённости. Он, кажется, тоже понял, что одно неверное движение сейчас сделает из разговора вскрытие.       — Это возможно, — сказал он.       Лили подняла глаза.       — Что?       — Что место тоже может быть давлением.       Она замолчала.       — Вы невыносимы, — сказала она тихо.       Сукуна не улыбнулся.       — Сегодня это звучит иначе.       Лили посмотрела на него и тут ей стало совсем плохо, потому что она не нашла, чем закрыть эту фразу. Не нашла сразу, не нашла через секунду, не нашла даже через две. В комнате оставались только гудение вентиляции, красный огонёк камеры и её собственное дыхание, которое приходилось выравнивать вручную. Она медленно отвернулась к окну с жалюзи, в тёмном стекле которого отражалась комната: стол, его силуэт, её лицо. С этого расстояния она выглядела как обычно. Бледнее, может быть, и тише, но внешне всё ещё собранная женщина в наручниках, которую персонал боялся обсуждать слишком громко. Лили хотелось сказать отражению: «Соберись». Однако отражение не ответило.       — Что вы читали? — спросила она.       Сукуна не сразу понял или сделал вид, что не сразу. В любом случае, пауза оказалась достаточно долгой, чтобы вопрос перестал звучать случайно.       — За эти два дня?       — Да.       Её голос стал ровнее. Не сильнее, но ровнее. Это было уже что-то.       — Материалы первого эпизода, сводную криминалистическую оценку, несколько старых протоколов и часть личных записей из приложения к делу.       Лили медленно кивнула.       — Значит, дошли.       Сукуна не спросил «до чего».       — Да, — сказал он.       Лили посмотрела на его отражение.       — И?       — Что именно вы хотите услышать?       Она тихо усмехнулась.       — Обычно люди не спрашивают, — сказала Лили. — Обычно у них ответ уже стоит у самого выхода, ждёт, когда его красиво впустят в комнату.       — Я могу сказать только то, что знаю.       Лили закрыла глаза на секунду.       — Тогда скажите, что знаете, — произнесла она.       Сукуна помолчал.       — В материалах нет доказательств, что вы ели людей, — сказал он наконец.       Лили открыла глаза. Фраза была ожидаемой, но всё равно ударила. Конечно, она сама знала правду и жила в ней, держала её внутри, как маленький бесполезный камень: твёрдый, настоящий, никому не нужный. Но услышать это вслух от него оказалось хуже, чем она думала. «В материалах нет доказательств» — профессиональная, сухая, осторожная фраза. В ней не было милости, поэтому от неё почему-то стало труднее дышать.       Лили усмехнулась и на этот раз даже получилось.       — Как элегантно, — сказала она. — Даже отрицание звучит так, будто боится испачкаться.       — Это не отрицание.       — Конечно. Это клиническая чистоплотность.       — Это граница знания, — сказал Сукуна. — Я не был там и не могу знать событие изнутри. Я могу оценивать материалы, основания и формулировки.       Лили медленно повернулась к нему.       — А если я скажу?       Сукуна выдержал её взгляд.       — Тогда я буду слушать вас, но это всё равно не отменит необходимости отличать ваш рассказ от того, что можно подтвердить документально.       Раньше она бы ударила за это с удовольствием. Сказала бы что-нибудь про то, что даже её голос должен пройти через административную мойку, прежде чем стать пригодным для реальности. Или про то, что доктор Рёмен настолько верен истине, что готов оставить человека умирать в коридоре, пока проверяет формулировку. Но сейчас в этом ответе было именно то, что не давало ударить честно. Он не присваивал её правду и не отдавал ей власть заменить ею всё остальное.       Лили опустила взгляд.       — Они говорили во дворе, — сказала она, и слова вышли неожиданно просто.       Сукуна не изменился в лице, но его внимание стало другим: более неподвижным и собранным. Не удивление — нет, скорее место, куда наконец легла недостающая деталь. Он ничего не спросил, и Лили была благодарна за это, а потом почти сразу разозлилась на свою благодарность.       — Два сотрудника, — продолжила она. — Один молодой, второй умнее или просто трусливее, я не уверена. Они говорили не со мной, и это, наверное, должно было считаться вежливостью, — она попыталась улыбнуться, но улыбка не дошла, поэтому Лили посмотрела на стакан воды и продолжила: — Они говорили так, будто я стою не в трёх метрах, а за стеклом. Хотя, если подумать, для них разницы, наверное, немного, если я — история, которую можно пересказывать, пока она не поворачивает голову.       Лили медленно провела языком по внутренней стороне зубов и тут же остановилась, почувствовав отвращение к самому движению. Она взяла стакан воды, потому что рукам нужно было что-то сделать. Цепочка наручников звякнула о край стола. Сукуна не помог, не подвинул стакан, не сделал движение за неё, только смотрел достаточно внимательно, чтобы понять, и достаточно спокойно, чтобы не превратить это в сцену. Лили сделала маленький глоток — вода была тёплая.       — Один сказал «укусы», — продолжила она. — Именно так — «укусы». Такое счастливое слово, — уголок её рта слегка дрогнул. — Люди вообще странно радуются, когда ужас можно назвать коротко.       Сукуна чуть опустил взгляд, не отводя его совсем.       — Второй сказал, что слухи не стоит обсуждать там, где я могу услышать. И ведь даже не потому, что это ложь, и не потому, что я человек, а просто потому, что я могу услышать, — Лили усмехнулась, и теперь в усмешке наконец появился слабый край.       Она тут же замолчала.       — Что вы сделали? — спросил Сукуна после долгого молчания.       Вопрос был опасный, и оба это поняли, но в нём не было того прежнего «почему». Не было обвинения, спрятанного в форме интереса. Он не спросил, почему она не ответила, не спросил, почему это задело, не спросил, что именно она почувствовала. Он спросил о действии, оставляя ей право самой решить, где начинается смысл.       Лили посмотрела на него.       — Ничего, — слово упало между ними тихо. — Ничего, — повторила она. — Стояла и делала вид, что слышу обычный шум учреждения. Я очень хорошо умею делать вид, что люди рядом говорят не обо мне, — она опустила взгляд на свои руки. — Обычно.       Сукуна не двигался.       — А в этот раз?       Лили долго молчала, потом сказала:       — В этот раз я не нашла фразу.       Сукуна смотрел на неё так, будто понял вес сказанного.       Лили вдруг тихо рассмеялась, но смех вышел сухим и коротким.       — Смешно, правда? — с улыбкой сказала она. — Лили Хилл, психологическая угроза персоналу, женщина, из-за которой взрослые мужчины иногда забывают, как дышать, не нашла, что ответить на чужую сплетню.       — Это не смешно.       — Не помогайте.       — Я не помогаю.       — Тогда не исправляйте, — она сказала это резко, но резкость быстро погасла и осталась только усталость. Лили отвернулась к окну с жалюзи, в отражении которого её лицо казалось чуть размытым. — Я потом придумала, конечно, уже в камере, — она сглотнула. — Только там, во дворе, я молчала.       Сукуна медленно выдохнул.       — Потому что любой ответ забирал бы что-то у вас, — сказал он.       Лили закрыла глаза. Вот из-за чего он был опасен. Нет, он не понимал всё: иногда ошибался, иногда задавал плохие вопросы, иногда выглядел слишком уверенным в собственной осторожности. Но иногда формулировал так, что внутри становилось невозможно притвориться, будто ничего не произошло.       — Не делайте этого, — сказала она тихо.       — Чего?       — Не произносите за меня то, что я ещё не решила вам отдать.       Сукуна принял это не сразу и не стал торопить ответ.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда я остановлюсь здесь.       Лили открыла глаза и посмотрела на него через отражение.       — Как послушно.       Фраза была слабой, они оба это услышали. И именно поэтому она стала почти невыносимой. Лили медленно повернулась обратно к нему.       — Видите? — спросила она пугающе спокойным для неё самой голосом.       Сукуна не спросил «что», он ждал. Лили посмотрела на свои руки, на воду, на стол, на маленькие старые царапины от чужих наручников.       — Вот так это выглядит, когда я пытаюсь кусаться, а зубы не попадают.       Сукуна замер совсем немного, но она увидела и впервые за вечер ей стало не приятно от того, что она попала, а скорее — страшно, потому что фраза оказалась слишком правдивой для неё самой. Лили хотела немедленно забрать её обратно, сказать, что это была метафора, что он слишком серьёзно смотрит, что «не стоит радоваться, доктор, пациентка сегодня просто не в форме», что завтра она снова будет достаточно отвратительной для вашего профессионального комфорта. И ничего из этого не вышло вовремя.       Сукуна не двинулся.       — Я вижу, — сказал он.       Лили резко подняла взгляд.       — Не надо.       — Что именно?       — Видеть, — слово прозвучало почти как просьба.       Лили поняла это на полсекунды позже, чем сказала, и в эту половину секунды внутри всё замерло. Вот теперь маска не просто слетела — она упала на пол между ними, и оба услышали звук. Лили медленно выпрямилась, её лицо стало пустым. Именно так она спасалась раньше: если нельзя ударить, нужно исчезнуть, стать гладкой, непроницаемой; вернуться в ту версию, которую люди хотя бы боялись трогать. Но теперь Сукуна уже видел промежуток, поэтому пустота не успела стать бронёй.       — Я не имела в виду… — начала она и остановилась.       Нет, очень плохо — оправдываться было нельзя. Она сжала пальцы на краю стола, а Сукуна чуть изменил позу, став собраннее. В его лице не было жалости, и это спасало ситуацию от полного унижения.       — Лили, — сказал он тихо. — Я могу не приближаться к этому сейчас.       Она посмотрела на него. В горле было сухо.       — А потом?       — Потом — только если вы сами вернётесь.       — Как щедро.       — Нет, — сказал он. — Это минимум.       Лили закрыла глаза. Он уже говорил это. Тогда — о мёртвом человеке, которого не хотел превращать только в её триггер, теперь — о ней, которую не хотел разбирать без согласия. Одно и то же слово, и от этого оно становилось неприятно устойчивым.       — Вы читали мои записи, — сказала она.       — Да.       — Те, где про рот?       Сукуна молчал секунду.       — Да.       Лили кивнула.       — Значит, вам, наверное, очень удобно.       — Нет, — спокойно сказал он. — Если бы мне было удобно, я бы уже предложил объяснение.       Лили открыла глаза.       — А вы не предложите?       — Ваши метафоры уже однажды прочитали буквально, и я не хочу повторить это в более интеллектуальной форме, — сказал он после короткой паузы.       Лили долго смотрела на него.       — Но вы всё равно думаете, — сказала она.       — Да.       — О чём?       — О том, что слово может стать уликой, если его читает человек, которому слишком хочется доказательства.       Лили медленно выдохнула. Воздух дрогнул в груди совсем немного, и она попыталась поймать это движение раньше, чем оно станет видимым, но Сукуна уже видел.       — Они сделали из меня рот, — слова вышли тихо и почти бесцветно, — Из всего, что я сделала, из всего, что не сделала, из всех этих дурацких записей, из крови, из тел, из следов, из чужого страха они сделали рот. Пасть. Историю, которую можно пересказывать, потому что обычных убийств, видимо, недостаточно. — она посмотрела на Сукуну. — Смешно, да? Четыре человека мертвы, но людям всё равно нужно добавить ещё что-то, чтобы ужас стал достаточно удобным.       Сукуна помолчал. Если бы он ответил быстро, она бы не выдержала.       — Ужас без мифа требует больше работы, — произнёс он наконец.       Лили усмехнулась, на этот раз по-настоящему горько.       — Какое профессиональное оскорбление человечеству.       — Скорее наблюдение.       — Конечно, — сказала она, снова посмотрев на стакан воды. — Самое мерзкое не в том, что они соврали. — голос стал ниже и тише. — И не в том, что им понравилось. Людям часто нравится то, что должно бы вызывать отвращение. С этим хотя бы всё понятно, — она сжала пальцы. — Самое мерзкое, что я на секунду захотела, чтобы они мне поверили. Чтобы кто-то там, во дворе, среди бетона, камер и ключей, понял, что — нет. Вот этого — нет.       Лили подняла глаза и на этот раз не спрятала боль сразу просто потому, что сил на движение не хватило.       — Я не ела людей, — сказала она.       Тишина после фразы оказалась огромной. Она будто заняла всю комнату: стол, стены, камеру, дверь, его лицо, её руки, этот дурацкий стакан воды.       Лили вдохнула.       — Но это не делает их менее мёртвыми, — добавила она.       Сукуна смотрел на неё долго, будто фраза требовала от него не реакции, а точности.       — Нет, — сказал он наконец. — Не делает.       Лили кивнула, хотя он ничего не спрашивал.       — Вот, — слово вышло почти беззвучным. — Вот в этом и проблема.       — Что обе вещи существуют одновременно?       Она посмотрела на него. Вопрос прозвучал, как проверка границы того, что уже было сказано вслух. Лили могла не отвечать и почему-то именно поэтому ответила:       — Да, — потом добавила, тише: — И я не знаю, что с этим делать, кроме как молчать, а молчание здесь сразу становится чьей-нибудь версией.       Сукуна опустил взгляд на стол, не отводя внимания от разговора.       — Тогда сегодня можно не делать с этим ничего, — сказал он тише.       Лили медленно усмехнулась.       — Потрясающий терапевтический метод — сидеть и не делать ничего.       — Иногда это сложнее, чем кажется.       — Для вас?       — Для обоих.       Лили посмотрела на него внимательнее. Раньше она бы обязательно ударила: «Как мило, доктор включил себя в страдание». Или: «Не льстите себе, ваше ничего всегда оплачивается лучше моего». Что-то такое — точное, неприятное, даже красивое. Но фразы снова пришли поздно и уже не понадобились, поэтому она просто сказала:       — Я не хочу, чтобы это стало отчётом.       Сукуна кивнул спустя секунду и сказал:       — Я не могу обещать, что сегодняшний разговор не будет отражён в отчёте.       Лили закрыла лицо выражением раньше, чем боль успела выйти наружу. Комната вернулась на место: стол, камера, врач, пациентка — всё честно и всё отвратительно.       — Разумеется, — сказала она. — Клиническая необходимость, служебная документация, безопасность учреждения, риск-профиль, динамика состояния. Можете не продолжать, я уже знаю молитву.       Сукуна дождался, пока эта фраза осядет.       — Я не могу не написать о теме, которая влияет на ваше состояние, питание, контакт и безопасность, Лили, — сказал он. — Это было бы ложью в другую сторону, но я могу не использовать ваши живые формулировки как добычу.       Её взгляд чуть дрогнул.       — Что это значит?       — Что в отчёте не будет вашей фразы дословно. Это ничего не объяснит и только сделает вас проще.       Лили молчала, чувствуя, как внутри что-то поднялось — быстрое, опасное, почти похожее на облегчение, но она не позволила ему выйти.       — А что будет? — спросила она.       Сукуна помолчал.       — Пока не знаю.       Лили откинулась на спинку стула, а наручники тихо скользнули по металлу. Она чувствовала усталость так отчётливо, будто та сидела рядом третьим человеком и молча ждала, когда её наконец признают участником разговора.       — Не думайте, что я теперь буду каждый раз вот так, — сказала она.       Сукуна поднял взгляд.       — Как?       Она хотела ответить резко, но не смогла. И после паузы сказала честнее, чем собиралась:       — Без лица.       Он смотрел на неё несколько секунд.       — Я не думаю, что вы без лица.       Лили закрыла глаза.       — Господи.       — Что?       — Вы иногда говорите так, будто хотите, чтобы вас ударили.       — Это уже лучше.       Она открыла глаза.       — Что?       — Точнее.       Секунду она просто смотрела на него, а потом тихо фыркнула — реакция вышла слабой, но живой, и от этого стало больнее, потому что живая реакция рядом с ним уже не была случайностью. Лили отвернулась к жалюзи, но не спряталась полностью.       — Не радуйтесь.       — Не собирался.       — Все собираются, просто некоторые позже.       Сукуна не ответил, и впервые за вечер его молчание не показалось ей пустым местом, в которое она должна упасть. Оно было просто молчанием.       21:58       К середине сеанса Лили устала так, будто говорила гораздо больше, чем на самом деле, хотя слова занимали меньше места, чем паузы. Снаружи, если бы кто-то просматривал запись без звука, разговор мог показаться почти спокойным: пациентка сидит напротив врача, не повышает голос, не пытается встать, не провоцирует охрану, не демонстрирует агрессивного поведения.       «Спокойная». Лили почти слышала это слово в будущем отчёте и ненавидела его заранее. Сукуна, казалось, тоже понимал, что внешняя тишина сегодня обманчива. Он не пытался заполнить её новым вопросом, не вернулся к первой жертве, не стал связывать слух с материалами дела, хотя теперь оба знали, что связь есть, не тронул её записи о рте, голосе и коже, хотя эти слова стояли в комнате почти так же явно, как стол между ними.       Лили смотрела на его руки: они лежали на столе спокойно. Руки человека, которому не нужно было доказывать силу, чтобы она существовала. Она вдруг подумала, что это тоже выбор, и тут же возненавидела мысль за мягкость.       Сукуна посмотрел на часы, потом снова перевёл взгляд на Лили.       — Что вы хотите сделать с оставшимся временем? — спросил он.       Вопрос был неожиданным. Лили посмотрела на часы: до конца было чуть больше получаса. Обычно в такой момент она бы сказала: «А вы правда решили, что мне принадлежит это время?» Или: «Какой соблазнительный способ переложить ответственность на женщину в наручниках». И, наверное, обе фразы были бы удачными, но сегодня вопрос не показался ловушкой и именно поэтому отвечать стало сложнее.       — Ничего, — сказала она.       Сукуна кивнул.       — Хорошо.       Лили нахмурилась.       — Вы так просто согласились?       — Да.       — Это раздражает.       — Я заметил.       Она посмотрела на него с усталым подозрением.       — Вы правда готовы сидеть здесь и ничего не делать?       — Если «ничего» сегодня точнее любого вопроса — да.       Лили отвернулась. В отражении стекла её лицо выглядело менее пустым и более её. Этого было мало и почему-то — слишком много.       — Тогда сидите, — сказала она.       Сукуна кивнул, и они замолчали.       За дверью кто-то тихо переговаривался у поста, но слов было не разобрать, вентиляция гудела под потолком, красный огонёк камеры мигал с той же тупой настойчивостью, напоминая, что даже их молчание здесь не вполне принадлежит им.       Лили посмотрела на свои руки, потом на стакан воды, потом на Сукуну, который действительно сидел, не как человек, который ждёт, когда пациентка сама раскроется и подарит ему материал, не как хищник в вежливом костюме и не как спасатель, которому важно быть нужным. Он просто сидел и это, пожалуй, было самым трудным из всего, что он сегодня сделал.       22:13       — Они ведь всё равно будут говорить, — сказала Лили после почти пятнадцати минут молчания.       Сукуна посмотрел на неё не сразу, чтобы не сделать вид, будто ждал именно этого.       — Кто?       Она чуть повела плечом.       — Все, — ответила Лили, а затем продолжила, глядя не на него, а на стол: — Персонал, пациенты, люди за пределами учреждения, те, кто читал дело, и те, кому хватило заголовка. Даже если кто-то завтра повесит на каждую стену вашу любимую фразу «доказательств нет», они всё равно будут говорить, потому что версия уже лучше меня. Она ярче и понятнее, потому что у неё есть зубы, — она усмехнулась без веселья. — Удобно, правда? Даже мой миф кусается лучше, чем я.       Сукуна не ответил сразу.       — Мифы трудно убивать фактами, — сказал он наконец. — Особенно если факт сложнее мифа.       — А вы попробуете? — вопрос вырвался быстрее, чем Лили успела его обдумать, отчего она тут же напряглась.       — Нет, — сказал он.       Лили медленно подняла на него глаза. Ответ был неправильный, но, возможно, единственно правильный.       — Нет?       — Я не могу убить ваш миф за вас, — продолжил он. — И не должен обещать, что смогу заставить других видеть вас точнее.       Лили долго смотрела на него, а внутри сначала вспыхнула обиженная, почти детская злость, потом она тут же превратилась в стыд за сам факт ожидания другого ответа. Как глупо и унизительно. Она что, правда хотела, чтобы он сказал «я попробую»?       Сукуна выдержал паузу.       — Но я могу делать другое.       — Что? — тихо спросила она.       — Не пользоваться мифом там, где он удобнее факта. Исправлять его в документах, если он появляется как утверждение без основания. Не позволять персоналу обсуждать материалы дела рядом с пациентами. И не превращать ваше отрицание слуха в доказательство вашей невиновности вообще.       Лили отвела взгляд.       — Вы очень боитесь случайно меня оправдать.       — Да.       — Почему?       — Потому что это тоже было бы упрощением.       Она медленно кивнула.       — Хорошо, — слово снова вышло без сопротивления. Лили уже не пыталась сделать из него удар. — Я тоже этого боюсь, — сказала она после паузы. — Что, если кто-то поверит, что этого не было, — продолжила она, — и начнёт смотреть на меня мягче не потому, что увидел меня, а потому что убрал из картинки самую мерзкую часть и решил, что теперь картинка стала терпимее. — сказала она, подняв глаза. — Я не хочу быть терпимее.       Сукуна смотрел на неё спокойно.       — Потому что это снова будете не вы.       Лили усмехнулась.       — Осторожно.       Он чуть наклонил голову.       — Слишком близко?       Она не ответила сразу. Раньше ответ был бы готов, но сегодня она подумала по-настоящему.       — Да, — сказала она наконец. — Но не неправильно.       Сукуна принял это молча и это оказалось лучше любого ответа.       22:24       Когда до конца оставалось несколько минут, Лили уже не пыталась выглядеть прежней. Нет, она не разрешила ему видеть себя — ничего подобного. Просто прежняя версия сегодня требовала слишком много сил, а сил оставалось мало. Она сидела чуть боком, одной рукой касаясь стакана воды, второй — цепочки между наручниками. Взгляд иногда уходил к двери, но уже не так резко. Голос стал тише, зато перестал ломаться там, где она пыталась вернуть старый яд.       Лили подумала, что Сукуна сегодня был почти терпимым, затем решила, что это слишком щедро, затем не нашла сил исправить.       — Не пишите, что я была спокойнее, — наконец сказала она.       — Не собирался.       Она посмотрела на него.       — Почему?       — Потому что это неправда.       Лили медленно выдохнула.       — А что правда?       Он посмотрел на неё не как человек, который готовит красивую формулировку, а как человек, который понимает: любая формулировка сейчас уже часть риска.       — Правда в том, что сегодня вы говорили меньше, но отдавали словам больше веса.       Лили опустила взгляд.       — Звучит почти достойно.       — Это не оценка.       — Конечно, у вас оценки ходят в строгих костюмах и притворяются наблюдениями.       — Это было бы неплохой строкой для отчёта, — сказал он мягче.       Она подняла глаза: в уголке его рта появилась едва заметная тень улыбки. Лили смотрела на него секунду, потом тихо сказала:       — Не смейте.       — Не буду, — сказал он сразу.       И почему-то она поверила.       Сукуна посмотрел на часы и нажал на кнопку вызова.       — Время.       Лили кивнула. Обычно в конце сеанса она старалась вернуть себе последнюю фразу: оставить крючок, след, маленькое повреждение в воздухе, чтобы он вышел из комнаты не просто с материалом, а с ней, с её голосом, её ядом, её невозможностью быть аккуратно закрытой в папке. Сегодня последняя фраза не находилась, и впервые это не было поражением целиком.       Она медленно поднялась, наручники звякнули, а за дверью уже послышалось движение охраны. Сукуна тоже встал, и из-за его роста комната сразу изменилась: он занял больше пространства, чем должен был. Лили снова почувствовала этот странный контраст — он мог бы давить одним телом, одним шагом, одним положением в комнате, но всегда присутствовал в комнате так, чтобы ей не пришлось отступать.       Дверь открылась. Охранник вошёл, взглянув на неё быстро и настороженно, как всегда, потом на Сукуну, потом на стол, на стакан воды, на то, что не произошло ничего понятного. Лили сделала шаг к выходу, остановилась на секунду, будто собираясь что-то сказать, но ничего не сказала, и охранник вывел её в коридор. Дверь закрылась за ней с металлическим щелчком.       Сукуна остался стоять в комнате ещё несколько секунд, глядя на стакан воды, к которому она прикасалась чаще, чем пила, а на столе остался слабый влажный след от её пальцев — ничего особенного. И всё же именно такие вещи обычно доказывали, что человек был в комнате, а не только проходил через систему.