Глава 9. «Укусы»

      30 августа 2023 года, среда       07:06       Утро не принесло облегчения, но Лили и не ждала, что оно его принесёт. «Облегчение» вообще было слишком самонадеянным словом для места, где день начинался не с солнечного света, а с замков, шагов и голосов за дверью. Но обычно после сеанса внутри хотя бы что-то меняло форму: злость становилась удобнее, усталость — тяжелее, сказанное — дальше. Сегодня ничего не уходило, а просто стояло рядом.       — Это граница.       — Ваша?       — Да.       Лили лежала на спине и смотрела в потолок так долго, что мелкая трещина у вентиляционной решётки начала казаться намеренной, словно здание тоже пыталось где-то разойтись, но передумало на полпути. Всю ночь она плохо спала. Нет, она не думала о Сукуне, ведь это было бы смешно. Она думала о двери, о его двери, и о том, как он промолчал не так, как молчали люди, которым нечего сказать. И не так, как молчали врачи, когда прятались за профессиональными границами. Его молчание было плотным, коротким и живым. В нём что-то закрылось, и Лили услышала это почти физически, что ей не понравилось, потому что она не должна была это слышать. Люди обычно становились проще, когда в них находилась дверь. Можно было понять, где нажать, где подождать, где улыбнуться, где сказать достаточно точно, чтобы человек выдал себя и потом долго делал вид, что ничего не произошло. Сукуна же себя не выдал. Ну, может, не полностью. И почему-то это раздражало сильнее, чем если бы он просто сбежал.       Лили медленно повернула голову к столу, на котором лежал вчерашний лист: несколько линий, начатая птица и слишком резкий угол, который мог стать крылом, дверью или вообще ничем, если вовремя остановиться. Вчера она остановилась, что было редким случаем благоразумия.       8:12       За дверью щёлкнуло окошко, послышался голос Ким:       — Хилл.       Лили закрыла глаза на секунду, потом села. Движение вышло ровным и собранным. Всё-таки прекрасно, что тело всё ещё умело делать вид, что ничего не случилось, даже когда внутри всё было заставлено чужими фразами.       — Доброе утро, — сказала Ким без особой надежды на взаимность.       — Не злоупотребляйте оптимизмом.       Медсестра просунула внутрь пластиковый стаканчик с таблетками и маленький стакан воды. Лили подошла к двери, взяла стаканчик с таблетками и пересыпала их в руку, не посмотрев на ладонь сразу: две белые, одна бледно-жёлтая — всё как обычно. Обычное было лучшей маскировкой для насилия. Впрочем, иногда — для лечения тоже. В этом и была мерзость: снаружи эти понятия слишком часто выглядели одинаково.       — Сон? — спросила Ким, отмечая что-то в планшете.       Лили подняла взгляд.       — Вы предлагаете его выдать по протоколу?       — Спрашиваю по протоколу.       — Тогда ответьте себе по протоколу.       Ким внимательно посмотрела на неё поверх планшета.       — Плохо спала?       Лили проглотила таблетки, запила их водой и вернула пустые стаканчики.       — Вы удивительно настойчивая женщина.       — Работа такая, — на выдохе сказала Ким.       — Мучить пациентов заботой?       — Отмечать изменения.       Лили почувствовала, как внутри что-то стало холоднее. Изменения — отличное слово, в которое можно было положить всё: недосып, раздражение, молчание, взгляд, слишком долгую паузу, нетронутый завтрак. Здесь даже неподвижность могла стать движением, если кто-то с ручкой достаточно устал или достаточно боялся.       — Изменений нет, — сказала Лили.       — Я ещё ничего не спросила.       — Зато уже собирались.       Ким помолчала.       — Сегодня прогулка по обычному расписанию, если не будет отмены.       Окошко закрылось, а Лили села на койку, чувствуя на языке сухой привкус таблеток. Она посмотрела на стол, на лист, на карандаш, на тонкую полоску света из-под двери. Вчера Сукуна сказал, что не всё сказанное получает одинаковый доступ — очень красивая мысль. Лили тихо усмехнулась, подумав об этом, потому что доступ всё равно был у всех. У охраны — к её расписанию, у врачей — к её словам, у камер — к её молчанию, у отчётов — к её реакциям, у слухов — ко всему остальному.       Она поднялась и подошла к столу, взяла карандаш и несколько секунд держала его в пальцах, потом положила обратно, потому что рисовать почему-то не хотелось.       09:42       Отчёт после вчерашнего сеанса занял меньше времени, чем должен был.       Сукуна сидел в кабинете с холодным кофе у правой руки и открытой формой на экране. За окном административного крыла утро уже успело стать плоским: серое небо, мокрый бетон внутреннего двора, редкие фигуры персонала между корпусами.       Он перечитал первую строку.       Пациентка проинформирована о регулярном расписании индивидуальных сеансов.       Недостаточно, но отчёт и не должен был быть полным пересказом живого разговора. В этом была не ложь, а граница. Он перешёл к следующему полю.       Реакция на информацию о расписании напряжённая, без признаков поведенческой дестабилизации.       Сукуна остановился, смотря на курсор, который раздражающе ровно мигал в конце строки. Можно было написать больше, например:       Пациентка демонстрировала признаки ожидания сеанса.       Он даже не стал печатать это полностью. Слишком удобная фраза для тех, кто захочет прочитать в ней фиксацию, зависимость, нарушение терапевтической дистанции или ещё какую-нибудь аккуратную маленькую клетку, поэтому он написал иначе:       Отмечено выраженное напряжение при обсуждении предсказуемости режима и отсутствия выбора в назначении расписания.       Дальше:       Обсуждались границы терапевтической рамки, различие между формальным участием пациентки и фактической ограниченностью выбора в условиях изоляционного режима.       Следующее поле было хуже:       Краткое содержание динамики.       Сукуна откинулся на спинку кресла и на несколько секунд закрыл глаза.       «А где вас нельзя трогать, доктор?» — вопрос не принадлежал отчёту даже не потому, что он был личным, ведь личные вопросы тоже могли иметь клиническое значение, особенно если пациент использовал их для проверки границ, власти, избегания или провокации. И Лили использовала, но не только для этого. И именно это «не только» делало формулировку опасной.       Пациентка предприняла попытку сместить фокус разговора на личные границы врача.       Верно, но слишком удобно.       Пациентка проверяла профессиональные границы врача через прямой личный вопрос.       Тоже верно, но слишком чисто.       Сукуна открыл глаза и напечатал:       В финальной части сеанса пациентка обратила внимание на асимметрию обсуждения границ: её собственные реакции становились предметом анализа, тогда как границы врача оставались вне обсуждения. Разговор был остановлен в рамках временной границы сеанса.       Он перечитал написанное, подумав о том, что это было допустимо и достаточно полно для отчёта. Он сохранил отчёт и отправил его в систему, после чего сразу высветилось уведомление: Отчёт сохранён. Сукуна несколько секунд смотрел на экран, хотя читать там больше было нечего. Живой разговор снова стал документом. Сукуна сделал это аккуратнее, чем мог бы, но аккуратность не отменяла самого факта.       10:25       На прогулку Лили вывели в составе маленькой группы: четыре пациента, трое сотрудников, один старший у двери во двор и небо такого цвета, будто его слишком долго мыли холодной водой. Август заканчивался без драматизма, в чём было что-то даже оскорбительное.       Лили шла последней. Двор встретил её влажным воздухом и запахом мокрого бетона. Где-то у стены Маргарет уже сидела на скамье, закутавшись в серый кардиган, который выглядел так, будто пережил больше администраций, чем некоторые сотрудники. Она заметила Лили, но не позвала. Лили выбрала дальний участок у стены и остановилась там, где сетка наверху давала косую тень. Охранник занял позицию в нескольких метрах, новый или просто из тех, кого она ещё не успела испортить, но она не стала проверять. Сегодня почему-то не хотелось. Вместо этого Лили смотрела на бетонную стену, на тёмные пятна влаги, на узкую полоску неба над сеткой. В голове снова всплывала вчерашняя фраза Сукуны: «Разница в том, кто получает к нему доступ». Всё ещё смешно.       За спиной она услышала тихий смех: кто-то из сотрудников. Лили не повернулась сразу.       — …нет, я серьёзно, это она? — голос был незнакомый, мужской, молодой.       Второй голос ответил тише:       — Не смотри так.       — Да я и не смотрю.       Но он смотрел. Лили знала это без необходимости проверять, потому что взгляд между лопатками ощущался не мистически, а очень практично: тело за годы научилось распознавать внимание раньше, чем сознание успевало подобрать слово.       — Это Хилл?       — Тише.       — Та самая?       Повисла странная пауза. Паузы вообще часто были хуже слов, потому что в них люди успевали согласиться с тем, что не решались произнести.       — Да, — наконец сказал второй.       Первый выдохнул почти с восхищением, а это было хуже страха.       — И её вот так выводят?       — По протоколу.       — После того, что она сделала?       Лили медленно перевела взгляд на свою руку: пальцы были расслаблены — хорошо.       — Ты дела читал? — спросил второй.       — Только сводку.       — Тогда не начинай.       — Там же было про… — он понизил голос, отчего он стал тише, но недостаточно, чтобы можно было не услышать. — …укусы.       И мир не изменился: стена осталась стеной, сетка — сеткой, небо — бледной полосой над бетоном. Где-то сбоку Маргарет что-то сказала другому пациенту, охранник у двери переступил с ноги на ногу. Но внутри Лили на секунду всё стало белым и пустым, как лист, над которым кто-то чужой уже занёс свою руку.       — Слухи, — сказал второй уже жёстче.       — Ну… слухи не появляются из воздуха, — едва ли не насмешливо сказал первый.       — Заткнись.       — Я просто говорю, что если бы человек…       — Я сказал, заткнись, — сквозь зубы процедил второй.       Тишина после этого стала уже поздней и ненужной. Лили могла повернуться, могла улыбнуться, могла сказать что-нибудь настолько точное, что первый голос потом до конца смены думал бы о собственных зубах, об ужине, о том, как быстро любопытство превращается в мерзость, если дать ему достаточно пространства. Она могла, и обычно это было легко, но сегодня в её голову не пришло ни одного слова. Конечно, ей было что сказать, но сейчас любая фраза сразу становилась неправильной. «Я не ела людей» звучало бы, как просьба вернуть ей человеческое лицо, а молчание оставляло им их версию, удар же превращал эту версию в доказательство.       Лили стояла у стены и смотрела на собственные руки: пальцы всё ещё были расслаблены. Это было хорошо: никто даже не заметит, что на секунду она исчезла.       — Хилл? — голос охранника прозвучал ближе.       Лили подняла голову. Он смотрел настороженно, но не грубо. Возможно, он не слышал разговора целиком, а, возможно, слышал, но разница всё равно не имела значения.       — Что? — спросила она неожиданно ровным для себя голосом.       — Всё нормально?       Она посмотрела на него. Можно было сказать «нет» — одно маленькое, жалкое, невозможное слово, но Лили улыбнулась и сказала:       — Вы так спрашиваете, будто готовы пережить честный ответ, — голос прозвучал тише.       Охранник тут же стал жёстче лицом.       — Оставайтесь на месте, — сказал он и отступил.       Лили снова посмотрела на стену.       «Укусы» — смешное, маленькое, почти бытовое слово, детское даже, если не знать, что люди умеют делать с маленькими словами, когда им не хватает монстра. Она убила людей, что было правдой. Она не ела людей, что тоже было правдой. Но первая правда, кажется, давала всем право не интересоваться второй.       10:47       После прогулки Лили почти ничего не сказала и это заметили.       Когда её вели обратно по коридору, молодой охранник — уже другой, не тот, который говорил во дворе, — дважды посмотрел на неё краем глаза. На посту старший смены задержал взгляд чуть дольше обычного. Ким, проходя мимо с тележкой медикаментов, хотела что-то спросить, но не спросила. Лили шла спокойно. Спокойствие всегда было полезно, ведь его можно было неправильно понять почти любым способом. В камере она остановилась посреди комнаты и некоторое время просто стояла, потом подошла к столу, села и положила руки перед собой: на коже всё ещё сохранялись красные следы от наручников. Она посмотрела на них.       Слух не был просто ложью, ведь ложь хотя бы можно было опровергнуть, если у человека оставалось достаточно веры в то, что правда кому-то нужна, а вот слух был удобнее, потому что он не требовал доказательств — только образа.       Лили взяла карандаш, положила, снова взяла. На листе сначала появилась линия, потом ещё одна, длинная, почти ровная. Она не знала, что рисует, пока рука не вывела овал — рот. Лили остановилась и несколько секунд смотрела на рисунок, потом перевернула лист.       Нет.       Она взяла другой. Птица. Да, нужно было нарисовать птицу. Обычную, глупую, с маленькой головой, тонкими лапами, крылом, которое не похоже на сломанный нож. Птицы были безопаснее рта, птицы хотя бы умели быть символом так долго, что почти перестали значить что-то конкретное.       Карандаш коснулся бумаги, а линия пошла не туда, из-за чего клюв получился раскрытым слишком широко. Лили сжала карандаш так сильно, что грифель треснул, но не сломался. Она отложила его медленно и аккуратно, потом встала, подошла к двери и остановилась перед узким укреплённым окном. В отражении была только часть лица: глаз, скула, тёмная прядь у виска и рот. Обычный, человеческий рот. Лили смотрела на него так долго, что отражение начало казаться чужим.       «Нет», — она не сказала это вслух, потому что в пустой камере отрицание звучало бы ещё унизительнее.       14:36       Сукуна вернулся к материалам первого эпизода после трёх коротких консультаций, одного совещания, которое снова можно было заменить письмом, и разговора с Ацуей Кусакабэ о том, почему отсутствие фиксации ног во время сеанса не означает, что завтра Лили Хилл разрешат гулять по учреждению с ножницами. Кусакабэ не оценил формулировку, но Сукуна тоже не особенно наслаждался разговором.       В кабинете было тихо. За стеклянной перегородкой административного крыла кто-то печатал слишком быстро и слишком сердито. На экране монитора висела открытая вкладка электронного архива учреждения, а там — папка первого эпизода: протоколы допросов, фотографии места, выписки, медицинские заключения, скриншоты личной переписки, несколько сканов страниц из старых записей Лили. Он не открыл папку сразу, сперва несколько секунд просто смотрел на название вкладки: «Хилл Л. Первый эпизод». Фраза всё ещё раздражала. Она была правильной в системе, удобной для дела, нейтральной для отчёта и совершенно мёртвой для того, что произошло с человеком до смерти и с другим человеком после неё.       Сукуна всё же открыл папку. Сегодня он не искал деталей убийства — пока нет. Его интересовало то, что предшествовало ему: язык, которым описывали отношения, чужие свидетельства, повторяющиеся формулировки, маленькие места, где забота начинала звучать как право.       Первые страницы были ожидаемыми. Соседка описывала жертву как «вежливого молодого человека», коллега — как «спокойного, внимательного, немного закрытого». Сестра жертвы говорила, что Лили «изменилась рядом с ним в лучшую сторону»: стала тише, меньше спорила, «перестала всё воспринимать в штыки». Сукуна задержал взгляд на последней фразе. Так обычно говорили люди, которым стало легче входить туда, где раньше стояла защита.       Он сделал короткую пометку на отдельном листе:       «Улучшение» в глазах окружения = снижение сопротивления?       Потом перечеркнул вопросительный знак, потому что он выглядел слишком мягко.       Он продолжил читать. Через несколько страниц началась переписка, большая часть которой была обыденной: продукты, планы, шутки, напоминания, просьбы купить кофе, короткие извинения, обещания «не давить», которые всегда звучали подозрительно именно потому, что появлялись слишком часто.       Сукуна прокрутил скан:       «Я просто хочу, чтобы ты перестала всё держать в себе».       «Ты же понимаешь, что я не враг?»       «Я вижу, когда ты закрываешься».       «Ты не всегда понимаешь, что тебе нужно в моменте».       Он остановился, понимая, что видит уверенность, одетую в заботу. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно: внутренний двор был пуст; после дождя в углах бетона стояла вода, и серый свет отражался в ней так тускло, будто даже небо устало от собственной функции. Он снова посмотрел на экран. Лили в пятницу сказала: «Он говорил, что я стала лучше рядом с ним». Теперь эта фраза обрастала чужими подтверждениями и средой, в которой «лучше» в действительности значило «удобнее».       Сукуна открыл следующий вложенный файл: Сводная криминалистическая оценка по серии. Он не собирался переходить к ней сейчас, но внизу списка документов стояла пометка, которую он видел ещё в первый день: Возможный каннибалистический компонент.       Сукуна медленно перевёл взгляд на эту строку, вздохнул и открыл файл.       15:02       Документ был составлен сухо и уверенно, как большинство текстов, пытающихся скрыть слабость выводов за плотностью терминов.       Сукуна быстро прошёл первую страницу: общие сведения, четыре погибших, характер повреждений, повторяющиеся элементы, возможные признаки постмортального воздействия, возможная символическая направленность повреждений, возможный каннибалистический компонент — слишком много возможностей для текста, который уже успели превратить в слух. Он открыл приложение с фотографиями и почти сразу закрыл предпросмотр. Не из отвращения, потому что за долгий опыт работы он видел достаточно, но смотреть на тела без необходимости было такой же формой доступа, как чтение личных записей. Это не всегда было необходимостью, поэтому вместо фотографий он открыл текстовое заключение:       Следы укусов на теле второй жертвы.       Нет признаков отделения тканей с целью употребления.       Повреждение мягких тканей на теле третьей жертвы.       Характер повреждений не позволяет однозначно определить мотив.       В личных записях обвиняемой обнаружены устойчивые метафоры «рта», «голоса», «кожи», «человека под кожей», «желания вынуть чужой голос из головы».       Сукуна медленно провёл пальцем по краю стола. Вот так, один укус в драке, одно повреждение, которое могло иметь десяток объяснений, включая самые страшные, и несколько метафор из записей женщины, всю жизнь пытавшейся отделить собственный голос от чужого; и общество собрало из этого всего пасть.       Он дочитал заключение до конца. Экспертная формулировка была осторожной, хотя уже неприятно направленной. Прямых доказательств каннибализма не содержалось, но в выводах стояло: «версия требует дальнейшей проверки» и «не может быть исключена полностью».       Сукуна тихо усмехнулся. Это были любимые фразы людей, которые хотят оставить дверь открытой и не отвечать за то, кто потом войдёт. Он открыл старую подборку служебных заметок персонала. Не официальных отчётов, а скорее внутренних сообщений, пересказов, коротких наблюдений из первых недель после перевода Лили:       «Некоторые сотрудники выражают повышенную тревожность в связи с характером преступлений».       «Пациентка отказывается обсуждать слухи о каннибализме».       «При упоминании СМИ пациентка демонстрирует эмоциональное закрытие».       «На вопрос о повреждениях тел ответила: "Вы всё равно уже выбрали версию".»       Сукуна задержался на последней строке и представил, как это было сказано. Наверное, с тем усталым презрением, которое возникает у человека, когда правда перестаёт быть способом защититься.       Следующий документ оказался стенограммой короткого допроса после задержания:       Следователь: Вы отрицаете, что употребляли фрагменты тел погибших?       Л. Хилл: Да.       Следователь: Тогда объясните следы укусов.       Л. Хилл: Вы спрашиваете о факте или о картинке, которая вам больше нравится?       Следователь: Отвечайте на вопрос.       Л. Хилл: Я не ела людей.       Следователь: Но кусали?       Л. Хилл: Во время борьбы — да.       Следователь: А повреждения мягких тканей третьей жертвы?       Л. Хилл: Это не было едой.       Следователь: Тогда чем?       Л. Хилл: Вы всё равно назовёте это иначе.       Сукуна перечитал последнюю реплику дважды, потом закрыл стенограмму. В кабинете почему-то стало слишком тихо.       Отсутствие каннибализма не делало четыре смерти менее реальными и не смягчало насилие, оно не возвращало людям тела, дыхание, имена, утра, в которые они должны были проснуться. Лили Хилл убила людей и это оставалось центром, но ложь вокруг убийств выполняла другую работу — она позволяла всем остальным перестать трудиться. Если Лили была каннибалкой, о ней не нужно было думать, как о человеке, который дошёл до преступления через разрушенную границу, через ужас, через выбор, через ответственность, через собственную вину и чужие вторжения. Можно было просто отодвинуться и сказать: «Монстр». Монстр же удобнее убийцы, ведь убийца — всё ещё человек.       Сукуна открыл личные записи, приложенные к делу. Их было немного: часть изъяли из квартиры, часть из старых тетрадей, часть — из файлов на ноутбуке. Многие строки были обрывочными. Это не было дневником в привычном смысле, это были скорее попытки поймать мысль до того, как она станет чужой:       «Иногда он говорит так, будто его голос уже живёт у меня под кожей».       «Я открываю рот, а оттуда выхожу не я».       «Хочу вынуть это из себя».       «Если закрыть рот, голос остаётся в голове».       Сукуна замер. Вот что они прочитали буквально. Не всё, возможно, не только это, ведь были тела, были повреждения, была кровь, были основания для ужаса. Но в этих строках не было голода — в них было вторжение.       Если закрыть рот, голос остаётся в голове.       Сукуна медленно выдохнул и закрыл вкладку.       15:41       Лили не притронулась к обеду, хотя даже придвинула поднос к себе, как нормальный человек, который собирается есть. Но суп был слишком светлым, хлеб — слишком мягким, кусок варёной курицы лежал отдельно и выглядел так, будто его заранее лишили всякого характера.       Лили сидела за столом и смотрела не на еду. Рядом с тарелкой лежали карандаш и лист бумаги. На листе — птица с раскрытым клювом. Она не помнила, когда именно дорисовала его настолько широким для птицы и таким некрасивым, почти человеческим. Лили перевернула лист лицом вниз, потом посмотрела на поднос. Еда была просто едой, и это следовало бы помнить. Курица не была телом, хлеб не был кожей, суп не был ничем, кроме дешёвой больничной жидкости с пересоленным запахом. Слух не должен был иметь власть над её горлом, но тело редко интересовалось справедливостью. Лили взяла ложку и опустила её в суп, подняла и положила обратно.       В дверь постучали костяшками, послышался голос Ким:       — Хилл?       Лили не ответила, после чего окошко с полкой открылось, и медсестра посмотрела сначала на неё, потом на поднос.       — Не ешь?       — Наслаждаюсь эстетикой.       Ким помолчала.       — Тошнит?       Лили медленно подняла взгляд. Медсестра сразу поняла, что вопрос был не совсем к месту.       — Нет, — сказала Лили спокойно.       — Тогда что?       Лили смотрела на неё несколько секунд. На лице Ким не было отвращения, не было любопытного ужаса, не было той липкой смеси страха и интереса, которую она чувствовала во дворе. Но была усталость, осторожность и женщина, которая понимала, что сейчас любое слово может оказаться лишним. Это почему-то разозлило.       Ким посмотрела на поднос ещё раз.       — Я могу забрать позже.       Лили подошла к двери с подносом в руках, небрежно оставила его на металлической полке и вернулась к столу.       — Заберите, — бросила она, не оборачиваясь.       — Ты ничего не съела.       — Удивительная наблюдательность.       — Лили.       Имя прозвучало тихо и непрофессионально. Лили медленно повернула голову.       — Не надо.       Ким закрыла рот. Она не стала спрашивать, что случилось, не стала говорить, что «надо поесть», не стала становиться между ней и отказом, просто кивнула один раз.       — Хорошо.       Лили посмотрела на неё.       — Уходите, — сказала она.       Ким забрала поднос и ушла, а Лили осталась сидеть за столом.       16:12       Сукуна сделал новую пометку в личном рабочем файле.       Слух о каннибализме:       — доказательная база слабая;       — экспертные формулировки осторожны, но служебная и медийная среда используют версию как фактическую;       — реакция пациентки на тему, вероятно, связана не только с отрицанием конкретного действия, но и с переживанием полной утраты человеческого образа.       Он остановился и стёр последнюю строку, написав иначе:       — тема требует осторожного входа, не использовать как проверку правдивости и не превращать отрицание слуха в смягчение ответственности.       Он закрыл рабочий файл и откинулся на спинку кресла. В памяти всплыла Лили в первый вечер:       — А если окажется, что все слухи правдивы?       — Тогда они будут правдивы.       — И вас это не беспокоит?       — Меня больше беспокоит, когда люди начинают видеть в человеке только худшее, что он сделал.       Тогда он ещё не знал, насколько буквально учреждение видит в ней не только худшее, что она сделала, но и худшее, что о ней можно вообразить.       17:48       К вечеру Лили стало легче держать лицо. Это было плохим облегчением, но всё же облегчением.       Маска возвращалась не сразу, а слоями: сначала голос, потом взгляд, потом возможность отвечать так, чтобы люди снова предпочитали отойти. К ужину она уже могла бы сказать что-нибудь достаточно неприятное, если бы кто-то рискнул спросить не то, но никто не рискнул.       Лили сидела на полу у стены, согнув одну ногу в колене. Перед ней лежали два листа. На одном — рот, перевёрнутый рисунком вниз, на другом — птица, тоже перевёрнутая. Как будто если спрятать рисунки, они перестанут существовать — детская логика, надёжная ровно настолько, насколько надёжны большинство взрослых. Она думала о том, что сказала бы, если бы во дворе слова пришли сразу: «Нет, но вам ведь больше нравится версия, где — да».       Лили закрыла глаза. Вот что было самым унизительным — хорошая фраза нашлась после, когда никого уже не было, когда она сидела одна, как человек, который репетирует достоинство после того, как его у него уже забрали. Она тихо выдохнула.       «Я не ела людей», — фраза возникла внутри без звука и сразу стала мерзкой, потому что была правдой, вынужденной звучать как оправдание, потому что в ней было слишком много просьбы: «Поверьте хотя бы в это. Оставьте мне хотя бы этот край человеческого».       Лили открыла глаза и посмотрела на свои руки: обычные руки. Чужие люди всегда хотели сделать из неё что-то цельное: монстра, жертву, пациентку, убийцу, каннибалку, риск, интересный случай. Но сама она хотя бы иногда хотела быть чем-то одним, потому что так было бы проще. Если бы она была монстром, слух не мог бы унизить. Если бы была жертвой, преступления можно было бы отодвинуть. Если бы была только убийцей, не нужно было бы помнить, что до убийств она пыталась жить. Она была всем этим, но не так, как надо.       Лили потянулась к карандашу и перевернула лист с птицей обратно: раскрытый клюв смотрел на неё обвиняюще. Она взяла карандаш и начала затемнять пространство внутри клюва чёрным плотнее, пока внутри него не осталось ничего, кроме темноты. Потом остановилась: птица больше не кричала, зато теперь она выглядела так, будто звук у неё забрали. Лили смотрела на рисунок несколько секунд, затем тихо сказала:       — Лучше.       И сама не поняла, кому именно должно было стать лучше.       31 августа 2023 года, четверг       08:10       В четверг Лили проснулась от голоса за дверью. Сначала она решила не вставать вообще и просто лежать, смотря в стену, пока учреждение не признает поражение, отменит утро и официально внесёт в расписание ещё несколько часов небытия. Но учреждение, как обычно, оказалось упрямее.       — Хилл, подъём.       Лили повернулась на бок. Окошко открылось, в камеру вошла полоска холодного света из коридора, следом послышался голос старшего смены:       — Медикаменты через пять минут, потом осмотр.       Лили открыла глаза.       — Какой осмотр?       — Плановый.       Она медленно села. Слово было достаточно безобидным, чтобы в нём почти сразу почувствовалась ложь. Плановые вещи здесь любили случаться после чего-то внепланового: отказа от еды; слишком долгого молчания; вопроса, который не понравился; взгляда, задержанного на двери дольше положенного.       Окошко закрылось, а Лили осталась сидеть на койке. Вчерашние листы лежали на столе: рот — лицом вниз, птица — лицом вверх, но теперь её раскрытый клюв был заштрихован так плотно, что выглядел не открытым, а заклеенным изнутри. Лили смотрела на рисунок несколько секунд, потом подошла к столу и перевернула и его.       08:41       Осмотр проводила не Ким, что было первым плохим знаком. Вторым плохим знаком стало то, что медсестра держалась слишком аккуратно: как человек, которому заранее сказали, что рядом с пациенткой нужно быть «особенно внимательной».       Лили сидела на стуле у стены, пока медсестра мерила давление. Охранник стоял у двери.       Манжета сжала плечо, а Лили смотрела на собственные пальцы и думала о том, что тело в учреждении редко принадлежало одному человеку. Давление принадлежало форме, сон — обходу, аппетит — отметке, запястья — наручникам. Рот — слухам.       Лили медленно сглотнула.       — Тошнота сохраняется? — спросила медсестра, заметив движение.       Лили медленно перевела на неё взгляд.       — Что?       — Вчера вы отказались от обеда, — сказала она. — Уточняю состояние.       Вот так. Ким, возможно, не написала ничего в комментарии, но система дописала его сама.       — А если я скажу, что меня тошнит от людей, это подойдёт для вашей таблицы?       Медсестра стянула манжету чуть быстрее, чем нужно.       — Пульс повышен.       — Какая неожиданность, — сказала Лили раздражённо. — Меня разбудили, сжали руку и начали расспрашивать о пищеварении.       — Я не расспрашиваю.       — Правда? А мне показалось, вы очень деликатно обходите вопрос, не собираюсь ли я умереть из-за супа.       Охранник у двери шевельнулся.       — Хилл.       Она не посмотрела на него. Медсестра сделала отметку в планшете.       — Завтрак принесут через десять минут. Постарайтесь поесть.       Лили тихо рассмеялась.       — А если не постараюсь?       Пауза была короткой, но достаточной.       — Тогда отметим отказ, — сказала медсестра.       — Конечно.       Медсестра поднялась, собрала тонометр, стаканчики, планшет. У двери она задержалась на секунду, будто хотела что-то сказать, но передумала.       09:06       Завтрак состоял из каши, чая и двух тонких кусков хлеба. Еда была мягкой. Лили смотрела на неё и чувствовала тупое раздражение от собственной предсказуемости. Это уже становилось скучно: один чужой шёпот во дворе, и тело решило устроить маленькое восстание против ложки. Как драматично.       Она взяла хлеб, подержала его в руке и откусила маленький кусок. Жевать оказалось хуже, чем ожидать. Она не представляла что-то конкретное, но сам факт рта стал слишком заметным. Лили медленно проглотила и положила хлеб обратно.       Несколько минут спустя поднос забрали, и на этот раз она оставила след: маленький неровный полукруг на куске хлеба.       Укус.       Лили посмотрела на него перед тем, как окошко закрылось, и почти рассмеялась.       10:17       Сукуна узнал об отказе от обеда и утреннем осмотре не сразу.       Система не считала это срочным. Пациентка не проявляла агрессии, не отказывалась от медикаментов, не наносила себе вред, не пыталась нарушить режим, а значит, событие спокойно легло в поток обычных утренних отметок: сон нарушен, настроение оценить затруднительно, завтрак принят частично, контакт формальный, на вопросы отвечает саркастично.       Сукуна задержал взгляд на последнем слове: удобная форма для всего, что персоналу было неприятно слышать. Он открыл предыдущую запись:       30.08, 15:47. Обед: отказ. Комментарий медперсонала: без объяснения.       31.08, 09:08. Завтрак: принят частично. Комментарий медперсонала: пациентка демонстрирует снижение пищевого интереса, возможная соматическая реакция на терапевтическую динамику.       Сукуна медленно откинулся на спинку кресла. Стоило Лили отказаться от обеда после утренней прогулки и на следующий день съесть меньше обычного, как система уже нашла удобную ось: сеанс, врач, эмоциональная реакция, контакт. Всё снова, наконец, складывалось в понятную линию.       Сукуна открыл журнал сопровождения за вчерашнюю прогулку. Запись была короткой:       10:25–10:40. Прогулка по регламенту. Комментарий медперсонала: Пациентка большую часть времени находилась у дальней стены. Контакт с другими пациентами отсутствовал. На вопрос сотрудника о состоянии ответила уклончиво. Агрессии не проявляла.       Слова были сухими, правильными и почти бесполезными. Формально в них не было ничего подозрительного: пациентка гуляла, молчала, стояла отдельно, на вопрос ответила не прямо. Для Лили Хилл это могло означать что угодно: усталость, раздражение, скуку, желание не разговаривать, реакцию на сеанс, реакцию на персонал, реакцию на собственные мысли. Или что-то, чего запись не считала событием.       Сукуна задержал взгляд на строке «на вопрос сотрудника о состоянии». Кто спросил? После чего? В каком тоне? Почему вопрос вообще возник, если прогулка проходила «по регламенту»? Журнал не отвечал. Журналы редко отвечали на действительно важные вопросы. Они фиксировали то, что система считала нужным признать произошедшим, а остальное оставалось в промежутках.       Сукуна несколько секунд смотрел на экран, потом открыл список сотрудников, дежуривших на прогулке. Ацуя Кусакабэ был указан ответственным за смену, хотя лично во дворе, судя по отметкам, не присутствовал.       Хорошо. Значит, разговор будет коротким и неприятным не потому, что Сукуна знал, что именно произошло, а как раз наоборот: потому что никто, кажется, не счёл нужным это узнать.       10:44       — Вы хотите поднять вчерашнюю прогулку Хилл?       Кусакабэ стоял в кабинете Сукуны у двери и выглядел так, будто заранее решил, что разговор ему не понравится.       Ацуя Кусакабэ, начальник безопасности, не был человеком жестоким, просто он слишком долго работал там, где одна неправильно оценённая пауза могла закончиться кровью, служебным разбором и чужой фамилией в отчёте. Лили Хилл для него оставалась прежде всего риском и человеком, вокруг которого порядок должен быть жёстче обычного. Именно поэтому спокойная настойчивость Сукуны раздражала его сильнее прямого спора.       — Да, — спокойно ответил Сукуна.       — На основании чего?       — На основании пустого журнала.       Кусакабэ чуть прищурился.       — Пустого?       — Формально прогулка прошла по регламенту: контакта с пациентами не было, агрессии не было, отклонений не было, потом — отказ от обеда, сегодня утром — частичный завтрак и плановый осмотр с уточнением тошноты.       — Доктор, она пациентка строгой изоляции с четырьмя убийствами, — сказал Кусакабэ. — Отказ от обеда не всегда означает, что на прогулке что-то произошло.       — Я не сказал, что означает, но журнал не объясняет, почему сотрудник вообще спросил её о состоянии.       Кусакабэ помолчал.       — Возможно, она выглядела странно.       — Это и есть событие.       — Нет, это наблюдение.       — Тогда оно должно быть описано.       Кусакабэ скрестил руки.       — Если мы будем подробно описывать каждый взгляд Хилл в стену, блок перестанет работать.       — Я не прошу описывать каждый взгляд, я прошу выяснить, что именно предшествовало вопросу сотрудника, — сказал Сукуна слегка раздражённо.       — Может быть, ничего или она манипулирует.       Сукуна посмотрел на него.       — Отказом от супа?       Кусакабэ раздражённо выдохнул.       — Слушайте, у Хилл может быть сотня причин не есть: сон, настроение, сеанс, желание проверить медперсонал, обычное упрямство. Мы не можем каждый раз устраивать внутреннюю проверку.       — Я не прошу внутреннюю проверку, Кусакабэ, я прошу выяснить, что они видели и что могли не счесть важным.       — Они записали важное.       — Они записали важное для процедуры.       Кусакабэ посмотрел на него внимательнее.       — А вы ищете важное для терапии?       — Для безопасности — тоже.       Кусакабэ отвёл взгляд.       — Хорошо, я поговорю со сменой, — едва ли не закатывая глаза, сказал он. — Вы думаете, вчера что-то было?       — Я думаю, что журнал не отвечает на этот вопрос.       Кусакабэ смотрел на него долго.       — Она убила людей, доктор.       — Я помню.       — Иногда по вам не скажешь.       На этот раз Сукуна холодно улыбнулся.       — Значит, вы плохо наблюдаете.       Кусакабэ вышел, и дверь за ним закрылась резче, чем требовалось. Сукуна смотрел на неё несколько секунд, потом вернулся к столу.       Разговор действительно был коротким и неприятным.       12:03       Обед Лили решила съесть из принципа. Принцип был мелкий, злой и совершенно бессмысленный, а значит, подходящий.       Когда Ким принесла поднос, Лили подошла к окошку. На подносе был рис, овощи и что-то мясное, нарезанное мелкими кусками.       Разумеется.       Лили посмотрела на Ким, забирая поднос.       — Кто составляет меню? Человек с чувством юмора?       Ким опустила взгляд на поднос и поняла, но промолчала. Лили взяла вилку, маленький кусок мяса накололся слишком легко. Она поднесла его ко рту и остановилась. Ким в этот момент отвела взгляд. Лили на секунду почти возненавидела её сильнее остальных за то, что та не стала смотреть, за возможность, которой Лили теперь обязана была воспользоваться или испортить.       Она положила кусок в рот и жевала медленно, спокойно. Ким всё ещё смотрела в сторону. Лили проглотила и внутри ничего не изменилось: мир не рухнул, слух не исчез, рот не стал менее заметным. Только вот горло заболело от усилия не показать, что это было усилием.       — Передайте повару, — сказала Лили, — что он проиграл.       Ким повернулась к ней.       — Кому?       — Мне.       Медсестра посмотрела на тарелку, потом на неё.       — Обязательно передам.       И впервые за весь день Лили почти улыбнулась.       17:18       К вечеру Сукуна снова открыл материалы по первому эпизоду, но почти сразу понял, что читает один и тот же абзац третий раз, что раздражало. Он не любил, когда внимание становилось личным до такой степени, что мешало работе. А работе мешал вопрос:       «А где вас нельзя трогать, доктор?»       Профессионально он мог объяснить его без труда: пациентка проверяет границы; пытается сместить фокус; использует личный вопрос как способ вернуть контроль после точного наблюдения; провоцирует врача на самораскрытие.       Сукуна закрыл папку, встал и прошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, смена охраны пересекалась с вечерней медслужбой. Люди двигались по маршрутам, которые повторялись изо дня в день с такой точностью, будто здание само распределяло их по линиям: доступ, проход, подпись, ключ, запрет, разрешение.       Двери существовали. Он сам сказал это Лили, только теперь фраза вернулась к нему без приглашения. Сукуна редко думал о собственных границах как о дверях. Это было слишком образно и удобно для разговора, который мог позволить себе быть неточным. У него были не двери, а принципы: порядок, дистанция, рамка, профессиональная необходимость и личные вещи, которые не относились к делу, — красивый набор замков, если подобрать правильный угол.       На столе завибрировал телефон, уведомляя о сообщении от Каори:       Ты сегодня жив? Или опять разговариваешь только с мёртвыми документами?       Сукуна смотрел на экран несколько секунд, затем подошёл к столу и взял телефон в руку.       Каори была его младшей сестрой и одной из немногих, кто всё ещё позволял себе писать ему так, будто он не состоял целиком из должности, расписания и плохого кофе. Она не спрашивала о его пациентах и редко лезла туда, где он всё равно ничего бы не рассказал, зато умела безошибочно заметить, когда он исчезал в работе глубже обычного.       Он ответил:       Жив. Документы преимущественно мёртвые.       Ответ пришёл почти сразу:       Это уже прогресс. Обычно ты сам как документ.       Уголок его рта слегка дрогнул. Каори следом прислала:       Ужин в воскресенье. Не делай вид, что забыл.       Он действительно забыл.       Сукуна посмотрел на календарь: воскресенье было пустым. Нет, не пустым, а свободным. Странное различие.       Он написал:       Я буду.       Потом убрал телефон.       Несколько секунд в кабинете было тихо. Обычная бытовая связь с внешним миром вдруг показалась почти неприличной на фоне материалов дела, слухов, отчётов и камеры под потолком сеансовой комнаты. Там, снаружи, люди писали «ужин» и имели в виду ужин, а не поведенческий показатель. Просто стол, еда, раздражающая сестра и возможность опоздать по-человечески, а не по протоколу.