Последнее послание Мире

Четверг Утро на неудобном диване напоминало Нату о том, что порой мы привыкаем жить с болью. Сначала боремся с ней, пытаемся что-то изменить, а потом будто соглашаемся и живем так годами, переставая ощущать вкус жизни, моменты радости, тепло обычных дней.  Всё становится настолько приторным, тяжелым и серым, что хочется выплюнуть все это и наконец глотнуть чего-то свежего, живого, настоящего. Стены дома продолжали давить прошлым, как тиски, порой сдавливая виски так сильно, что Нат во сне скрежетал зубами, нарушая ночную тишину.  Настоящее, словно ломка, выкручивало каждую мышцу, каждый сустав, дробило кости так, что хотелось сорваться, расплакаться навзрыв, чтобы слезы хлынули рекой. Хотелось просто обнять кого-то и плакать. Просто плакать мужскими слезами, которые он никогда никому не показывал. Даже в тот день, когда он смотрел на Миру, слеза все-таки скатилась по его щеке, но он тут же спрятал ее, ушел в ванную, чтобы она ничего не заметила.  Он всегда прятал боль за улыбкой, даже когда она медленно разрушала его изнутри. Боялся, что его не поймут. Боялся показаться слабым. Боялся, что если откроется, потеряет всё окончательно. Нат который день, которую неделю после переезда сюда не мог нормально уснуть. Он нащупал телефон, будильник еще не звонил. Еще целый час до пробуждения. Прогулки от дома до метро, от метро до работы позволяли Нату: — погружаться в мысли и думать о будущем; — хоть немного развеивать стресс прошлого, который, словно капельница, проникал в вены и медленно отравлял его; — смотреть на людей, которые, наверное, видят в тебе сейчас лишь наркомана, не пытаясь понять, что скрывается внутри. Дорога. Работа. — Клеймо! Нет. Все мы идем разными путями, но в конце всё равно оказываемся у одних врат. И да блять, даже наркоман порой может быть человечнее, чем все эти мимо идущие лица. —  Когда всё пошло по пизде? Ведь было же всё любящая семья, прекрасная девушка, которая стала любимой женой, работа, стремление вперед, мечты, желание жить. Ком в горле медленно сдавливал дыхание Ната. Сидя в кресле на работе, в очередной шаблонныйдень, похожий на сотни предыдущих, он вдруг почувствовал — пора. Пора раз и навсегда объясниться с Мирой. — К черту это всё! Я хочу ей сказать. Всё сказать. Но я не хочу снова видеть ее глаза, полные слез. Хотя, наверное, она уже готова услышать правду. Надеюсь, поймет. Нат будто отодвинул весь мир вокруг себя, полностью погружаясь в собственные мысли.  Он так хотел высказать Мире всё последнее, что осталось внутри него, всё, что годами копилось, но так боялся сказать ей это тогда, в лицо. Письмо Здравствуй, Мира! В понедельник я написал тебе первое письмо и опустил его в почтовый ящик. И как только конверт упал на дно, меня передернуло. Страх. Настоящий, животный страх безвозвратного. Пальцы судорожно пытались пролезть сквозь эту щель, я тряс этот ебучий ящик как сумасшедший. Потом вышел почтальон, а я умолял его открыть этот проклятый саркофаг. Мы долго ругались, и в какой-то момент внутри меня что-то оборвалось. В голове снова промелькнула мысль, что так будет правильнее. Оно дойдет до тебя в пятницу. И будет как скальпель, который разрежет твою душу. Потому что я писал его через адскую боль, будто вырезая собственную душу по кускам и врезая слова прямо себе в сердце, чтобы оно больше не билось так мучительно. Я уже говорил тебе много хорошего, доброго, теплого. Но внутри каждого человека остаются зерна чего-то темного, неизведанного. И если их вовремя не вырвать они начинают гнить, разъедать человека изнутри. В этот раз я достал из себя всю ненависть, все обиды, всё то, что не должно было дальше жить во мне, и вложил это в письмо. Это как засыпать землю солью, чтобы она стала мертвой и на ней больше ничего не росло. Чтобы это никогда больше не стало для нас камнем преткновения. Ты будешь меня ненавидеть после этого! Наверное, до конца моих дней.  Но так надо. Для нас обоих.  И, может быть, со временем каждому станет легче. Я не приехал в эти солнечные выходные не потому, что не люблю тебя. И не потому, что ненавижу. Наоборот. Я ждал этого дня. Очень ждал. Но ты не будешь ждать меня после прочтения. Потому что сейчас ты для меня как эйфория. Ты видела, что со мной происходило перед поездкой. Как я растворяюсь в тебе. Как дрожит мое тело от твоей улыбки, серьезности, от легких прикосновений. Как хотелось тогда просто упасть к твоим ногам и остаться рядом. Твой взгляд будто полностью владел мной. И мне хотелось отдаться этим чувствам без остатка. Наверное, это и называют любовью. Чистой. Когда рядом с человеком начинаешь светиться изнутри, когда тебя переполняют эмоции, когда снова хочется жить. И честно, я испугался. Я давно такого не чувствовал.  Это невероятно приятно, но одновременно страшно. Потому что это дало бы мне надежду. Веру в то, что всё может измениться. Что можно жить по-другому. Но я бы погряз в тебе. А те самые зерна продолжали бы гнить внутри меня, медленно отравляя всё вокруг. И однажды наступил бы момент, когда из страха потерять тебя, в своих психах и темноте внутри себя, я бы разрушил твою душу и запер нас обоих в этом аду окончательно. Сейчас ты для меня как наркотик. Как доза, которую хочется получить снова и снова. Та, что связывает. Не отпускает. Манит. Уносит куда-то в небеса рядом с собой, но в то же время может уничтожить нас обоих. Ненавидь меня. Слышишь? Ненавидь! С того момента, как я отправил первое письмо, небо затянули тучи. Дождь то идет, то прекращается, как твои слезы из-за меня. Из-за такого дурака.  Когда ты видела меня вмазанным.  Когда я по выходным рассказывал, что завязал, а сам нес полную чушь.  Когда мы ругались.  Когда я доводил тебя.  Когда переступил порог дома. Прости. В то время я предавал тебя. Семью. Ребят. Самого себя. Сидел на той кровати, смотрел на порошок на зеркале и обещал себе, что остановлюсь. Что это последний раз. Что ничего сложного в этом нет. А потом был еще один раз. И еще. И еще. Пока я просто лежал и смотрел в потолок в этом приходе, медленно теряя всё человеческое внутри. Прости… Порой мы носим внутри такой тяжелый груз, которым не можем поделиться ни с кем. Он остается с нами до последних дней и продолжает разрывать нас изнутри. Я однажды встретил человека или, может быть, эта встреча должна была произойти рано или поздно. Мы долго сидели за столиком, пили кофе, говорили о жизни, смеялись. Только этот человек знал, что я натворил и с чем живу все эти годы. Но даже сквозь улыбку в его голосе чувствовалось прощание. Несмотря на всё содеянное, он меня простил. Помогал через своих людей. Поддерживал. А я так и не смог простить себя. И даже сейчас живу с этим. Из-за этого была та агония, которую ты видела. Та ночь, когда ты не ушла и пролежала рядом со мной до утра, хотя тебе нужно было на работу. А я, я порой такой дурак. Прости. Но себя я простить уже не могу. Ненавидь меня. Я никогда не найду у тебя прощения, потому что сам себе его дать не способен. Я перешел все границы дозволенного. И нет мне оправдания. Когда эта буря однажды утихнет, если вообще утихнет, возможно, когда-нибудь мы снова окажемся друг напротив друга. Или будем далеко. Вместе или по разные стороны жизни. И тогда мы откроем по бутылочке пива, посмотрим друг другу в глаза, вживую или только мысленно и просто улыбнемся, вспоминая, что кроме тьмы в нашей жизни был и свет. Было тепло. Радость. Были моменты, когда мы действительно были счастливы. Нат дописал послание, сложил его в конверт. Рабочий день давно закончился, а он уже два часа сидел один в пустом кабинете. —  Как же тяжело даются эти слова. —  Как же тяжело писать то, что столько лет боялся произнести вслух. — надо еще успеть на почту! Нат горько улыбнулся. — Я всё тот же, кем всегда был. — Где бы ты ни была, с кем бы ни пошла по жизни, что бы ни случилось, запомни! У тебя всегда есть призрак, который постарается тебе помочь. Закинув на плечо спортивный рюкзак, он тяжело выдохнул: — Сегодня надо быть сильным. Чтобы защитить всех, кто дорог. Нат еще долго смотрел в окно на тяжелые тучи, которые будто собирались проводить его домой. — Спасибо тебе, моя любимая и верная жена, что прошла со мной этот долгий путь. В горе и радости. Я всегда буду помнить только наши лучшие моменты жизни. Люблю!