Chapter 1. Say your goodbyes

«Из всех видов тирании тирания во имя блага жертв —

самая жестокая.»

—

К.С. Льюис «Гуманитарная теория наказания»

Chapter I. Капли дождя, так безбожно барабанящие по стеклу и оставляющие мокрый след после себя, вынуждают меня высунуть нос из-под тёплого одеяла. На улице снова пасмурно, как и во все остальные дни в году. Это наводит на удручающие мысли о родителях в моей голове. При их жизни всё казалось мне таким ярким и солнечным, и я могла дышать полной грудью. Как бы я хотела вернуть те времена назад. В горле образовывается ком, а солёные капли предательски скапливаются на глазах, образуя туманную пелену. Приходится мигом смахнуть слёзы, чтобы не разбудить остальных девочек в комнате своим плачем. Уставившись в угрюмый серый потолок, я лежу ещё пару минут в постели. Через некоторое время госпожа Готье спустится в комнату и начнёт будить нас, её воспитанниц, своим невыносимо сердитым голосом. Я успела заучить многие её действия и слова, пока проживала здесь. Надоедливая рутина, словно заевшая пластинка, делала каждый день с понедельника по пятницу более невыносимым. Годы обучения в элитной школе-пансионе «Академия Грейсвуд» пришлись настоящей каторгой. Но в этот миг, оглядываясь назад, я удивляюсь, насколько быстро пролетело время, хоть раньше так не казалось. Целые семь лет были проведены в этих четырёх стенах, почти без единой возможности вылазки на свежий воздух. Тела и души держат здесь взаперти, подготавливая к верной погибели в пугающей неизвестности – будущем. Сегодня вечером я пакую чемоданы и отправляюсь домой, а уже завтра стану совершеннолетней и буду продана незнакомому человеку. Совсем скоро всё кардинально изменится. — Ты же давно не спишь. — слышится знакомый шёпот где-то в комнате. Я возвращаю своё внимание в реальный мир и слегка приподнимаюсь на локтях. Сразу замечаю Мону, мою лучшую подругу, что уселась со скрещенными ногами на кровати напротив. Лицо её озаряет добрая белоснежная улыбка. Она всегда была самым позитивным человеком в пансионе и никогда не теряла веру во что-то хорошее. Наверное, дело крылось в родителях, которые окружали её любовью и поддержкой с раннего детства и просто были рядом. Они не критиковали власть открыто, ведь слишком желали остаться живыми, но позволяли себе немного ругаться на них там, где никто не слышит. Точнее, лишь в собственном доме, изредка, опасаясь любого случайно пророненного слова. — Не сплю, — ответила я, глядя на соседку, — а ты почему встала? Мона пожимает плечами. Не произнося ничего более, она кивает головой вправо, указывая на дверь. Хочет вновь сбежать перед уроками? Я показательно делаю вид, что не в восторге от этой идеи, ведь потом нам обязательно достанется от Готье. Но в конечном итоге соглашаюсь. Вряд-ли я увижу подругу ещё хоть раз после завтрашнего дня. Мы тихо надеваем тапочки и мигом выскальзываем из спальни. Стараясь не издавать ни малейшего звука, я прошмыгиваю за подругой в коридоре. Пока мы проходим мимо вечных однотонных стен, высоченно выстроившихся в ряд, я украдкой молюсь не попасться учительнице на глаза. Я не имею ни малейшего понятия о том, где мы оказались, но Мона должна знать, что делает, если не хочет получить выговор и исключение из пансиона. Ей останется провести здесь ещё полгода до совершеннолетия. Я буду невыносимо тосковать по ней. Как только мы оказываемся в тупике возле огромного куска бетона, спутница тянет ручку на себя. К моему удивлению, дверь с лёгкостью поддаётся. Чувствуя свежий воздух и запах дождя, который теперь лишь моросит, я невольно улыбаюсь. Мы поднимаемся по лестницам и оказываемся на крыше пансиона. — Нас не прослушивают? — шёпотом, почти беззвучно, спрашиваю я сперва. — Нет. Здесь обычно никого не бывает, поэтому им и не за чем тратить свои драгоценные диктофончики. Такова новая реальность. Чуть ли не в каждом углу пансиона спрятаны жучки, поэтому стоит всегда быть предельно осторожной со своими словами. Одно неправильное выражение или фраза, произнесённая невпопад, — донесут первым же делом, и доказать невиновность совсем не получится. В последние месяцы жизни родителей, насколько я ещё помню, в нашем доме тоже прикрепили диктофоны, ведь мама с папой открыто показывали оппозицию. Тогда они стали гораздо реже вслух критиковать бессмысленную революцию и новую партию. Мне до сих пор хорошо помнится мельком пробегавший страх в их глазах, непроницаемое и хмурое выражение лица за обедом, иногда — непонятные записки вместо перешептываний. Оба были до ужаса рассержены и расстроены: бежали из Европы, когда мама забеременела мной, как только заметили намёки на переворот власти, и надеялись на лучшую ситуацию в Америке. Но через восемь лет перемены начались и за океаном. Родители не боялись выходить на митинги и кричать вскоре запретные лозунги. Они придерживались мнения, что стоит продолжать бороться, даже если ты совершенно один. Человек сам вправе изменить мир. Не нужно молчать, когда тебе есть, что сказать. Поплатились они через два года протестов невозвратимым — своими жизнями. — Как ты вообще нашла сюда путь? — восторженно спрашиваю я, осматриваясь. — Мои вечные исследования и составления плана побега. — негромко рассмеялась девушка. Я улыбаюсь, поджав губы. И мы молчим, понурив глаза в пол, ведь обе осознаём, что её задумка не сбудется. Как бы мы не хотели покинуть это место навсегда, знали, что оно является лучшей и наиболее безопасной возможностью обучиться чему-либо. Государственные школы, в отличии от частных, нередко подвергались террористическим актам. Мы же имели некую уверенность в защите и надежду на то, что сумеем проснуться после ночи. Выход из школы на улицу в последние годы начал казаться чем-то запредельно непостижимым. Здесь держат взаперти, в четырёх стенах, и двумя единственными возможностями увидеть небо не из окна комнаты или кабинетов, в которых проводят занятия, являются получасовые прогулки всем классом и поездка домой раз в месяц. Несмотря на тот факт, что здание пансиона находится вдали от любого населённого пункта, опасность могла поджидать абсолютно везде. — Но ты не волнуйся ни о чём, — подбадривающе приобнимает меня за плечи Мона, — во всяком случае, достанется одной мне. Просто захотелось сделать твой последний день здесь немного запоминающимся. Произнеся на выдохе тихое «спасибо», я сжимаю подругу в крепких объятиях. Непрошеные слёзы стекают по розовым щекам каждой из нас, хочется продлить момент совместного времяпрепровождения, растянуть его до бесконечности, лишь бы не прощаться этим вечером. Ещё несколько минут мы молча стоим под дождём и плачем друг другу в тонкие ткани пижам. Холодный ветер мурашками пробегается по спинам и развевает наши длинные волосы. Отстранившись, я смахиваю пальцами обеих рук свои слёзы, затем смотрю на Мону с виноватой улыбкой. — Как думаешь, сможем ли мы увидеться после обоих аукционов? — с потерянной надеждой заглядываю я в её глаза. — Не думай об этом сейчас. — мотает головой подруга. — Я обязательно буду молиться за то, чтобы у нас всё было хорошо в будущем. Но, запомни, я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Тяжело сглотнув, я киваю ей. А если молитвы не помогут и это последний раз в наших жизнях, когда мы видимся? От этих мыслей образовывается ком в горле и становится хуже, чем когда-либо. Уже этим вечером нам придётся попрощаться, а послезавтра меня увезут в новый дом. Если покровители будут относиться к нам настолько плохо, что мы и дожить не успеем до следующей встречи? Как бы я не хотела верить в это, назойливые мысли продолжают лезть в мою голову, образовывая огромную паутину. — Ложись. Мона постелила мягкий плед, который взяла с собой, и улеглась на землю. Хлопая рядом с собой, она призывает меня сделать тоже самое. Пол сырой от моросившего дождя, но мне совершенно плевать. Я уже не боюсь испачкать бежевого цвета одежду или попасться на глаза Готье. Лишь бы остаться рядом с подругой ещё чуть-чуть и продлить все моменты с ней. Мы молчим несколько минут, устремив взоры в тучное небо, что казалось, обрушится стеной дождя в любую секунду. Я наблюдаю за тяжело висящими облаками, разглядывая их непонятные громадные формы. Они не выглядят лёгкими и невесомыми как в детстве, наоборот представляют из себя полную противоположность тому, что было раньше. Они громко и яростно кричат о том, что всё вокруг изменилось. Эти облака — не плывущие пушистые хлопья ваты. Они — противники солнца, навеки заслонившие его. Рядом слышится чирканье зажигалкой и чувствуется скорый жар огня. Я поворачиваю голову и вижу, как Мона подносит сигарету к пыльно-розовым губам. — Откуда ты это взяла? — на моём лице отображается удивлённая гримаса. — Стащила на каникулах из маминого прикроватного комода. Раритет. — восхищённо присвистывает она. — Хочешь попробовать? Недолго думая, я соглашаюсь. Я никогда не курила, а на язык ни разу не попала ни капля алкоголя. И я не ощущала тягу к вредным привычкам, напротив считая это сверхпредосудительным. Сейчас я просто хочу освободиться от всех правил и моралей, позволив себе совершить то, о чём никогда и не думала. Выдавив тихое «Угу», я приподнимаюсь на локтях и забираю из рук спутницы тонкую белую палочку. Зажимаю между указательным и средним пальцами, засовываю в рот, придерживая её губами. Мона аккуратно подносит зажигалку, а огонь будто и не касается сигареты вовсе. Впускаю дым в горло, настраиваясь, что сейчас он заполонит лёгкие, но захожусь жутким кашлем. — Гадость. Подруга закатывает глаза, в следующий миг заливаясь смехом. — Так и знала. Она забирает сигарету из моей руки и тушит её о землю. Затем резко поднимается с пола, осторожно оглядывается, и подаёт мне свою ладонь. Как только я встаю, она беззвучно открывает дверь и облегчённо выдыхает, не обнаружив там поджидающую нас учительницу. Мы быстро спускаемся, делаем обратный маршрут, но не заходим сразу в спальню, а направляемся в ванную комнату. Здесь мы не обнаруживаем никого из одноклассниц, которые, вероятно, ещё спят, и радуемся, что остались незамеченными. Мы спешно приводим себя в порядок, умываемся и тщательно чистим зубы два раза, чтобы запах сигарет поскорее исчез. После всех водных процедур совсем тихо возвращаемся в комнату, стараясь никого не разбудить. Мона первая делает шаг внутрь, но сразу же останавливается. Она обводит взглядом помещение и шёпотом ругается. Выглянув из-за её спины, я моментально замечаю, что никого из девочек уже нет. На моём лице пробегает испуг, а ритм биения сердца ускоряется. — Мы опоздали. — сжимает зубы она, бегло переводя взгляд на часы. — Чёрт, как же я могла не рассчитать время. — Готье будет в полном «восторге». — нервно хмыкаю я. Шустро надев школьную форму и забрав волосы в не отличающиеся особой аккуратностью причёски, мы вместе бежим на третий этаж в кабинет. Перед входом внутрь делаем глубокий вдох, перекидываемся многообещающими взглядами, и лишь потом стучим. По ту сторону слышится строгое «войдите». Мона ступает первая, а я за ней, понурив голову. В классе царит гробовая тишина, и я чувствую все обращённые на нас взгляды и повисшее напряжение. С задних рядов слышится, как пара одноклассниц перешёптываются между собой. Они по-дурацки хихикают, и их насмешки лишь усугубляют положение. Только в этот момент я осознаю весь трагизм ситуации. Сильно провиниться в свой последний день в пансионе, натворив то, что запрещено даже уставом школы — немыслимо. Мюриель Готье подключит к этому делу директора, а если нет, то точно добавит об этом огромный текст в графе «замечания» в моём личном деле. Тогда мне в любом случае придётся понести наказание от приёмных родителей или от самого покровителя, от чего меня уже накрывает животным страхом с головы до ног. — Приносим свои извинения, мадам Готье, нам очень стыдно за то, что мы нарушили устав школы. — начинает тараторить Мона, стараясь не смотреть на учительницу. — Молчать! — громко выдаёт Мюриель, вынуждая меня вздрогнуть от её повышенного тона. Цок-цок-цок; на своих лодочках она пересекает расстояние, отделяющее её от нас. Женщина останавливается прямо напротив меня так, что я прекрасно слышу её злобное прерывистое дыхание. Её холодные шершавые пальцы сжимают мой подбородок с такой силой, что я кусаю губы от боли, и тянут его на себя, дабы создать зрительный контакт. Я всё равно стараюсь не смотреть, пряча взор в пол. Теперь я боюсь и пошевелиться. — Малолетние уродины. — словно плескаясь ядом, шипит она. — Как вы вообще смеете такое творить? Так опозориться перед отъездом из школы надо ещё постараться! Почти совершеннолетняя, а мозгов, как у пятилетнего ребёнка! Я обязательно напишу об этом целый рассказ в твоём досье, и никакие деньги твоих богатеньких родителей ничем не помогут. Ты будешь реветь и умолять не делать этого, но я выносила твои идиотские выходки восемь лет, и продолжать я не собираюсь. Считаешь, что кому-то нужна такая бестолковая дура, как ты? Никому не захочется с тобой возиться, при первой же оплошности тебя точно выкинут на трассу или изобьют до смерти. Предательские слёзы плавными линиями скатываются вниз, пока я молча выслушиваю все её жестокие оскорбления в мой адрес. Я близка ко краху, но еле держусь, чтобы не сломаться и не впасть в истерику при одноклассницах. Хорошенько размахнувшись, Готье больно ударяет меня по лицу. Голова начинает кружиться, вызывая потемнение в глазах. Звон от пощёчины разлетается по всему кабинету; я вскрикиваю и подаюсь назад, поднеся свою ледяную руку к пылающей от жара щеке. Тихий плач горько вырывается из меня; дыхание перехватывает, а сердце отчаянно скачет то вверх, то вниз. Я устала терпеть её унизительные оскорбления все эти годы. Мюриель подходит ближе и вновь неприятно хватает меня за подбородок. — Не отводи глаза! — вопит своим тошнотворным голосом она. Только сейчас я встречаюсь с ней взглядом. Пустые серые глаза руководительницы наполнены агрессией и ядовитой ненавистью, бледные губы сжаты в одну полоску и подрагивают, а все морщины на лице видно лучше обычного. — Также себя будешь и с покровителем вести? Да тебе смелости не хватит и слово сказать в его присутствии. Разревелась, прямо как тряпка, стыдно на тебя смотреть! Никто и за гроши такую брать не станет. Учительница, наконец, отпускает меня, и я молюсь на то, что она прекратила свою гневную тираду. Моё тело подрагивает; почти синие руки трясутся; я тяжело дышу. Дребезжащие кисти тянутся к горячим, красным щекам, стирая с них мокрые капли слёз. Всё находится будто в тумане: на уши давит белый шум; солёная пелена на глазах не позволяет нормально видеть. Я с трудом добираюсь до своего места, сажусь и мысленно пытаюсь успокоить саму себя. — А ты… — вновь слышу я голос Готье, — я приложу все свои усилия к твоему отчислению. Подруга лишь напыщенно фыркает ей в ответ, ничего не ответив, и присаживается рядом со мной. Под партой она крепко сжимает мою ладонь в знак поддержки, но лицо её не выражает совершенно никаких эмоций. Мона мастерски делает вид, что внимательно следит за уроком и время от времени записывает материал в тетрадь. Полностью придя в себя через пару минут, я следую её примеру.

*

Время на почти что беспрерывных занятиях тянулось чрезвычайно медленно. От монотонной речи Мюриель клонило в сон; голова то и дело норовила прилечь на поверхность стола. Учительница на сей раз предельно часто удостаивала нас с подругой своим суровым взглядом и повышала голос на определённых словах, подходя к нам ближе. Выхода нет — приходится терпеть её нравоучения и тотальную промывку мозга ещё несколько часов. Наконец, звенит последний звонок, означающий конец уроков. Перевожу глаза на круглые настенные часы — стрелки показывают ровно 15:00. Ученицы, торопясь, выходят из кабинета. Я иду с Моной в самом конце, но мы притормаживаем в дверях, когда слышим Готье за нашими спинами. — Мерьель и Майерс! Обе сегодня остаётесь без прогулки. Комнату с вами внутри я запру лично. — Хорошо. — в один голос произносим мы и уходим прочь. — Зато успею собрать вещи. — облегчённо говорю я с глупой улыбочкой на лице. — Не понимаю, она правда думала, что ей удастся напугать нас этим? — сложив руки на груди, закатывает глаза собеседница. — Стоп, ты до сих пор не собрала чемодан? Я помогу тебе, в одиночку это продлится слишком долго, за полчаса не успеешь. Иначе Мюриель опять начнёт орать. — Спасибо-спасибо! — радостно восклицаю я и обнимаю Мону за шею. Одноклассницы готовятся к выходу на улицу, надевая на себя утеплённую верхнюю одежду. С приходом осени в штате Вашингтон ветра усилились до окостенения, а проливные дожди участились. Мне не хочется напрасно ходить под ливнем и заболеть перед аукционом, поэтому я даже рада остаться. Построившись, девочки идут в коридор, а учительница выполняет своё обещание, действительно закрыв нас в четырёх стенах на замок. Мона плюхается на постель, усевшись по-турецки. Она с самого детства любила сидеть в этой позе. Я открываю шкаф, стоящий рядом с моей кроватью. Его мы делили с подругой и ещё одной одноклассницей по имени Агнесс. Я не видела смысла везти в пансион много нарядов, ведь большую часть времени мы всё равно проводили в школьной форме. Но Майерс считала совершенно иначе. Её нельзя было заставить скрыть присущую ей яркость. Внутри гардероба столько много одежды, что мне приходится пару секунд поразмышлять, что из этого вообще моё. Выборочно вынимая то, что выглядит более знакомо, я аккуратно складываю ткани в свой небольшой серый чемодан. — Мне так жаль, что я не смогу увидеть тебя во всей красе завтра, — надула губы Мона, — но я уверена, ты будешь самой прекрасной из всех девчонок, которых эти люди когда-либо видели! — Не начинай. — смущённо отмахнулась я. — Это я тебе должна сказать. Дай хотя бы представить тебя в этом образе. Какого там цвета было твоё платье? — Бордовое. — Отлично подчеркнёт цвет твоей кожи! Не знаю, какие тебе сделают макияж и причёску, но уже вижу: ты сразишь какого-нибудь симпатичного и богатого молодого мужчину наповал, он влюбится в тебя, подпишет контракт, и жизнь станет сказкой. Я весело смеюсь, закатывая глаза: — Из всего, что ты сейчас назвала, правдой может оказаться лишь то, что он будет богатым. — Ты чересчур пессимистична. — цокнула языком подруга. — Нет, я просто мыслю реалистично. — пожала плечами я. — И, кстати, ты совсем не помогаешь, как обещала. Она спрыгнула с постели и начала повторять мои действия. — Так-то лучше. — Ладно, шутки в сторону. — неожиданно выдала Мона спустя несколько минут молчания. С ней оно никогда не казалось напряжённым. Я не о той тишине, при которой обычно чувствуешь тяжёлое давление и надобность её заполнить, но не находишь подходящих слов. Совсем нет. Нам было комфортно и без пустых бесед; мы погружались в собственные мысли, ощущая крохотную связь между ними. — Какой жизнью ты бы жила, если бы мир остался таким, как раньше? Я имею ввиду, как в молодости наших родителей, когда все… — она запнулась, — были свободными. Признаться честно, я думаю об этом хотя бы раз в день. Уходу в свой выдуманный мир с головой перед сном, и нередко продолжаю путешествовать по нему засыпая. Там я бесконечно счастлива. — Снимала бы маленькую квартирку в центре Парижа, подолгу находилась бы в художественном университете на парах и лекциях, и всё время рисовала, вернувшись домой. Сразу после выпуска открыла бы магазинчик, где продавались бы мои картины, вместе с собственной мастерской. Ещё я обязательно встретила бы любовь всей своей жизни на какой-нибудь выставке, и он тоже оказался бы ярым любителем искусства. Мы смогли бы творить вместе! Мона внимательно слушала и улыбалась во время моего короткого рассказа. — Что насчёт тебя? — спросила я. — О! — воскликнула она с радостной ухмылочкой на лице. — Очень много путешествовала бы по миру и ходила на тусовки в клубы! Мама часто рассказывает мне о том, как она отрывалась в колледже, это невероятно весело! Я никогда бы не задумывалась о завтрашнем дне, и жила бы настоящим, беря от жизни всё. — Тогда мы никогда бы не встретились. — разочарованно упомянула я. Подруга устало выдохнула и приобняла меня за плечи. — Клэр, я более, чем уверена, что нам суждено было встретиться. При абсолютно любых обстоятельствах. Возможно, у Бога есть планы на каждую из нас или мы должны научить друг друга чему-либо. Тем не менее, в этой вселенной мы знакомы и близки, чего ещё можно желать? — она отстранилась и упаковала мою последнюю вещь из шкафа. — Это всё? Я кивнула, и Мона застегнула чемодан. Дверь открылась; девочки вместе с Готье вернулись с дневной прогулки. Обведя взглядом комнату, учительница вечно присущим ей строгим тоном сказала: — Машина приедет через час. Будь готова, Мерьель. Настоятельно прошу без опозданий.

*

Холодный октябрьский ветер пронзает до костей, заставляя кутаться в шерстяное пальто ещё сильнее. В компании подруги и мадам, я ожидаю водителя Расселов. Мы вышли на пять минут раньше, чем требовалось, и уже порядком замёрзли. Я дотрагиваюсь своими почти ледяными пальцами до руки рядом стоящей подруги, и шепчу одними губами: — Я попытаюсь уговорить покровителя разрешить мне писать тебе. — Буду надеяться, что ещё услышу от тебя новостей. — сжимая мою ладонь сильнее и согревая её, ответила она. Вдали виднеется жёлтый свет фар. Ворота автоматически отворяются, и автомобиль подъезжает на широкую площадку, усыпанную мелким гравием, возле входа в пансион. Хорошо знакомый мне шофёр по имени Рональд вылезает из машины, приветствуя нас троих. Он загружает чемодан, стоящий на нижней лестнице, в багажник, и открывает дверь заднего пассажирского ряда. Настало время прощаться. Растянуть это действие не удастся, ведь учительница считает буквально каждую единицу времени, стараясь не нарушать распорядок дня и режим. Я поворачиваюсь лицом к Моне и крепко-крепко сжимаю ей в объятиях, произнося: — Мне будет ужасно не хватать тебя. — Мне тебя тоже, — стискивая меня сильнее, отвечает она, — уже скучаю. Отстранившись, я ещё секунду смотрю на неё, затем переводя взгляд на фасад школы, стараясь запечатлеть этот момент в мыслях. — Пока. — потрепав её по плечу, я отхожу к учительнице. Спустя кроткое рукопожатие, говорю, — До свидания, мадам Готье. — Удачи, Клэр. — поджала губы она. Голос подруги заставляет меня обернуться возле автомобиля. — Чуть не забыла! — вынимает тонкий конверт из внутреннего кармана своей куртки, — Прочитай, когда будешь сильно тосковать по мне или если вдруг случится что-то плохое, и нужно будет собрать силы в кулак и успокоиться. Держу за тебя кулачки, чтобы завтра всё прошло успешно! — шустро чмокнув меня в щёку, Мона убегает обратно. Рональд закрывает дверь, как только я оказываюсь внутри. Я аккуратно кладу письмо в дорожную сумку; водитель садится за руль, и мы медленно трогаемся с места. Кидаю последний взор на уходящих обратно учительницу и подругу. В глазах моих скопились крупицы предательских слёз. Сдерживать их трудно, но я отчаянно пытаюсь изо всех сил. Мне ужасно не хотелось плакать в очередной раз сегодня, только вот совладать с эмоциями жутко тяжело. Расставание с человеком, который за последние семь лет стал для меня настоящей сестрой, даётся очень непросто. Мужчина, заметив моё поникшее состояние, пытается разрядить обстановку небольшим разговором и новостями. — Итан и Мередит очень ждут Вас. Они вовсю готовились к Вашему приезду. Завтрашний день точно будет грандиозным.