Восьмая часть "I looooove"

Некоторое время стас сидел на диване. Руки сцеплены, локти на коленях, взгляд в пол. Видимо, думает что сказать Встаёт, и подходит к двери спальни. Поднимает руку, и не стучит. Просто касается пальцами деревянной поверхности. Проводит по ней. — Нинель, — говорит он неуверенно. — Я знаю, что ты слышишь. Ничего. — Я… я не то хотел сказать. Там, насчёт… — он сглатывает. — Ты самая сильная, кого я знаю. Ты меня терпишь, хотя я то ещё дерьмо. И даже когда тебе страшно, ты просто молчишь, и не убегаешь. А я всегда это делаю. И я только что чуть не сделал это снова. Только уже словами. — Открой, а? Ну пожа-а-алуйста. Я не буду трогать. Я просто хочу увидеть тебя. За дверью мертвая тишина. Он сползает по двери вниз. Садится на пол. Головой опирается на косяк. — Ладно. Тогда я буду говорить здесь. — Он замолкает на секунду. — Ты знаешь, что у Лизы был рак? Мне было пятнадцать, а ей двенадцать. Она лежала в больнице полгода. Я ходил к ней каждый день. И я врал ей, что всё будет хорошо. Я врал даже когда врачи сказали, что ничего уже не поможешь. Я врал до последнего. Она знала об этом. И умерла, когда я вышел в коридор купить ей апельсиновый сок. Я не был рядом. Я не простился. Я никогда не прощался. Он слышит, как за дверью она вздыхает. Но не открывает. — И после этого я стал… таким, — продолжает он. — Ревнивым, злым, самоуверенным. Поклялся всем не врать. Я отрастил эту броню. Я думал что если я буду на первом месте, если я буду великим, меня никто не ранит. Никто не сможет подойти. А ты смогла. Ты спасла меня, пока я чуть не влетел под машину. И я понял, что мне нужно, чтобы кто-то был со мной. Чтобы ты была со мной. — Я не хотел про твои шрамы. Это не моё дело. Я просто испугался, что ты от меня уйдёшь. Я всегда боюсь, что ты уйдёшь. И поэтому я лезу туда, куда не надо. И говорю вещи, которые… — он запнулся — Я просто хочу, чтобы ты знала: ты не должна мне ничего объяснять. Молчи, сколько хочешь. Я научусь ждать. Честно. Я обещаю, что не скажу про это больше никогда. Ни слова. Я ведь никогда не вру. — И про рукава, я люблю тебя даже с ними. Даже с тем что ты закрываешься. Я люблю тебя полностью, а это часть тебя, значит и это тоже люблю. Тишина за дверью становится другой. Более тягучей. И он слышит, как поворачивается ручка. Щель. Темнота. Её лицо в полумраке спокойное, он видит, что она смотрит на него сверху вниз. На него, сидящего на полу у двери, с размазанной подводкой, с красными глазами, такого жалкого и нелепого. (Для неё он все равно великий) — Не сиди на полу, простудишься. — говорит она тихо. — Я упал — отвечает он, не улыбаясь. — И не могу встать без тебя. Она долго смотрит. Потом открывает дверь шире. Садится на пол напротив него, скрестив ноги. — Я не умею прощать сразу, — говорит она. — Но я не уйду. Он тянет руку и касается её колена. Осторожно, спрашивая разрешения. Она не отодвигается. — Ты злишься на меня? — спрашивает он. — Нет. Я злюсь на себя. Что тебе пришлось сесть на пол и каяться, чтобы я вышла. — Это не твоя вина. Я сам придурок с большой буквы. — С маленькой — она почти улыбается. — С большой — он серьёзен. — Я когда нибудь скажу тебе это правильно. Что ты не… что я не имел в виду… Она молча кладёт ладонь поверх его руки, лежащей у неё на колене. Поглаживает большим пальцем. — Ты уже сказал, — говорит она. — Когда говорил про рукава. Это довольно двусмысленно, кстати. Он поднимает взгляд. В её глазах понимание. — Я не покажу тебе их сегодня. Но когда-нибудь. Может быть. Если ты не будешь спрашивать. — Не буду, — кивает он. — Ни слова. Я даже думать перестану. — Не перестанешь. — Тогда я буду думать, но молчать. Она смотрит на его размазанное лицо, на чёрные потёки у висков. Протягивает руку и проводит большим пальцем по его щеке, убирая грязь. — Иди умойся. Ты похож на енота. — Ты будешь здесь? — спрашивает он. — Я буду здесь, — говорит она. — Я никуда не уйду. Он встаёт, помогая ей подняться. Он идёт в ванную. Слышно, как течёт вода из под крана. Нинель остаётся стоять в коридоре. Вода шумит. Она проходит на кухню, ставит чайник. Достаёт две кружки. Заваривает чай — один с мятой для себя, второй, чёрный, для него. Без сахара, как он любит. Когда он возвращается — с чистым лицом, с тёмными глазами, без следа подводки, и она протягивает ему кружку. — Пей. Он берёт. Смотрит на неё. — Спасибо. Они садятся на диван. Она с прямой спиной, а он развалившись. Все как обычно.