придет время, и ты осознаешь

— Дядечка, я хочу сфоткать тебя без чëлки. Этот вопрос чуть не заставил Хиджири выплюнуть кофе, который он пил в этот момент. Сачи же, делая вид, что не выжидала специально момента для подобной просьбы, с невинным прищуром наблюдала за своим нынешним опекуном, сжимая в руках камеру, подаренную… Не важно. — Эй, Сачи. Я, конечно, не то, чтобы комплексую, но ты же помнишь, как выглядит лицо под моими волосами? Мужчина — или парень, если смотреть на его внешность, которая постоянно играет с ним злую шутку — отставил чашку, после чего поднял взгляд на девушку, которая в своё время потрепала ему нервы и перевернула его и без того шумную жизнь вверх дном. Уцелевший глаз зацепился за то, как красивые и ухоженные пальчики сжимают камеру, напряжённо выжидая отказ или согласие на авантюру. — Разумеется! Именно поэтому я хочу запечатлеть это на фотографии. Ты же вечно растрëпанный, это си~ильно портит вид, — заметила девушка, усмехнувшись. В её голосе на мгновение прокралась нотка неуверенности, которую она тут же попыталась спрятать за шуткой. — Неудивительно, что тебя путают с младшеклассником, твоя причёска напоминает какого-нибудь бунтаря-малыша! — И это я слышу от бунтарки-малышки, когда-то сбежавшей из дома вместе со своим сталкером? — буркнул недовольно Хиджири, подавив где-то в глубине души неприятное чувство, возникшее от сказанных им же самим слов. Сачи тоже отреагировала на эти слова — он заметил, как пальцы дрогнули, но после девушка тихо выдохнула. Воспоминания о тех временах уже не причиняли столько боли им обоим, но всё же каждый раз, когда тема заходила о человеке, который оставил свой след в их жизнях, хотелось заткнуться и просто помолчать, а потом стукнуть себя за то, что посмел сыпануть на едва зажившие раны соль. Хиджири вздохнул. Обычно он умел контролировать себя, но когда дело касалось конкретных воспоминаний, связанных с его ошибками, он мог ненароком брякнуть, не подумав. В таких случаях всë, что у него получалось — это беситься из-за самого себя и после извинений идти курить, поэтому он потянулся за пачкой. — Из… — Нет, всё нормально. Сачи перехватила его руку быстрее, чем он успел взять сигареты. Вопросительный взгляд мужчины девушка проигнорировала, опустив голову, из-за чего её лицо было не видно. Её рука немного дрожала, словно она сдерживалась, чтобы не одëрнуть её, но даже так она всё равно держалась за чужую ладошку, которая была лишь немножко больше её собственной. — Дядечка, я хочу начать заниматься фотографией на полном серьёзе. И я хочу видеть на своих фотографиях тебя вместе с твоим шрамом, — тихо сообщила Сачи, вцепившись второй рукой в фотоаппарат, подаренный Маской. — Время, которое провели мы с Братиком, больше не вернуть… Но я обещала ему жить счастливо. Я хочу показать ему, что мы стали счастливы. Я, ты, Яширо… Мы все. Хиджири затаил дыхание. Такие откровения были в новинку, особенно от Сачи и особенно когда они были направлены самому Хиджири, поэтому, несмотря на желание снова уйти в свои мысли, лишь бы не вспоминать, при каких обстоятельствах их покинул «Братик», он начал вслушиваться в каждое слово. Его молчание затянулось и повисла тишина — Сачи, не привыкшая быть настолько откровенной с кем-то кроме Маски, больше ничего не добавила и лишь дожидалась ответа, тогда как сам Хиджири отстранëнным взглядом смотрел куда-то поверх её головы. Из-за этого Сачи подняла голову, чтобы в своей привычной манере поинтересоваться, не уснул ли дядечка, однако слова комом застряли в горле, стоило ей увидеть его выражение лица. Она не видела такую скорбь и печаль даже когда Хиджири рассказывал, при каких обстоятельствах получил свой шрам и лишился глаза. Однако, спустя несколько мгновений зрительного контакта, Хиджири наконец подал голос, перед этим аккуратно высвободив свою руку из чужой хватки и положив ладонь поверх девичьей ладошки: — Хорошо. Давай сделаем фотографию. Съёмки прошли неловко — у обоих был осадок из-за поднятой темы, и разговор, который начинался как шутливая просьба, перешёл в нечто более откровенное, чем изначально планировался. Ситуацию ухудшало и то, что Хиджири не умел фотографироваться не для документов — те немногие фотографии с ним, которые были сделаны Сачи, несли в себе светлые воспоминания о времени, которое четверо человек, скрывающихся от полиции, проводили вместе в домике на берегу моря. Вообще Хиджири умел улыбаться показушно. Он часто вёл себя по-детски и улыбался, когда не особо этого хотел или когда ситуация не особо располагала, но в то же время он был достаточно серьёзным, чтобы не перебарщивать. Однако в этот раз он не мог выдавить из себя даже полуулыбку, потому что у него никак не получалось избавиться от ненужных мыслей. Это было даже иронично, учитывая, что именно Хиджири учил Маску не зацикливаться на лишнем. Из-за этих тяжёлых размышлений все фотографии, на которых Хиджири был, получились мрачными. По его лицу было видно, что сознанием он где-то не здесь, его позы были скованными и задумчивыми, а взгляд на каждом кадре бегал из стороны в сторону, из-за чего некоторые снимки получились слегка смазанными. — Мда… Мне кажется, нам стоит перенести фотосессию на другой день, — сообщил Хиджири, нарочито придирчиво рассматривая собственную физиономию на снимках. Его волосы были заколоты розовой заколкой — Сачи хотела разбавить обстановку подобной выходкой, но не получилось. Отсутствие чёлки было непривычным ощущением, поэтому мужчина то и дело трогал свою щëку и особенно рубец шрама, оставленного ещё в детстве родной матерью. Слепой глаз тупо смотрел в одну точку, поэтому Хиджири по привычке прикрыл его ладошкой, чтобы не напрягать Сачи неприглядным видом. — Не хочу. Я сохраню эти фотографии, — вдруг покачала головой Сачи, отбирая снимки. — Мы с Братиком уже давно поняли, что самые лучшие фотографии — это те, что сделаны в моменте. — Я крайне сомневаюсь, что моя кислая мина поможет показать Маске, что мы счастливы, — заметил Хиджири, достав освободившейся от снимков рукой сигареты. — Мы счастливы. И будем счастливы. Даже в моменты, когда мы будем грустить, даже в моменты, когда мы будем вспоминать о нём или о нашем детстве, мы будем счастливы. Сачи прижала к себе фотографии, как когда-то давно делала это с фотографиями Братика. Хиджири удивлённо хлопнул глазами, явно опешив от неожиданности, но после улыбнулся — впервые за сегодняшний вечер. — Ты права. По сравнению с прошлым, мы счастливы, даже если нам всё ещё есть, куда стремиться. Травмы могут испортить настроение, но это — наше напоминание о том, через что мы прошли, чтобы жить так, как живём сейчас. После этих слов он убрал в карман сигареты, которые собирался закурить, и сделал нечто, что не позволял себе в обычных ситуациях — приобнял девочку за плечи. — Можешь оставить эти фотографии. Я не против. Если и показывать нашу жизнь, то честно и без притворства, прямо в моменте. — Ты и правда ненавидишь ложь, да? — усмехнулась Сачи, не отстранившись от своего опекуна. — Абсолютно точно ненавижу. Но ещё больше ненавижу страдать из-за старых шрамов. Его смерть тоже стала для нас шрамом, но с ним можно поступить точно так же, как я поступил со своим глазом — спрятать от чужих глаз, смириться и хранить в сердце. — Но ты вряд ли будешь чувствовать себя хорошо, вспоминая про этот шрам каждый раз. — Да. Первое время будут слëзы и горечь, но потом это притупится. Оно никуда не уйдёт, просто мы научимся жить с этой болью. — Ты проходил через подобное? — Разумеется. Мой почти выколотый глаз… Это шрам не только на лице, но и на теле. Я был маленьким ребёнком, который верил своей матери, поэтому этот поступок стал для меня предательством. Сейчас, спустя столько лет, я смотрю на произошедшее более зрело и менее эмоционально, однако иногда становится тоскливо. Тоскливо — наверно, не совсем правильное слово, которым можно было бы описать чувства, которые он испытывал, вспоминая, как женская рука сжимает рукоятку ножа, вспоминая, как лезвие протыкает его кожу и рассекает глаз, вспоминая, как мать кричала, что это его вина. Обиды уже давно не было, ведь он осознавал, что его мать была больной и жалкой женщиной, однако эмоции всё равно давали о себе знать. И с Сачи, он был уверен, произойдёт что-то похожее — они примут смерть Маски, свыкнутся с мыслью, что мать Сачи была жалкой и больной, но не простят её, как Хиджири не простил свою мать. И это тоже зрелая позиция, потому что матери не просили прощения перед своими детьми, а перекладывали на них ответственность за собственные поступки. В глазах Хиджири такое поведение было недопустимым, поэтому он собирался оберегать Сачи и растить её так, как не смогли вырастить родители. Подобное намерение было у него с самой их первой встречи, и распространялось оно и на Маску в том числе, однако теперь от Маски остался только шрам на сердце, подобно порезу из детства, и с этим оставалось только мириться. — Знаешь, Сачи. Ты поймёшь, когда подрастёшь. Поэтому живи, совершай ошибки, доставляй неприятности и будь свободна. Не концентрируйся на прошлом, а смотри в будущее, ради которого эти шрамы и были получены.