антиэстетика, антипоэтика, антиискусство

Лука уже привык, что его фингал под глазом притягивает нежелательное молчаливое внимание. Ещё бы — заплывшее фиолетовое веко, из-за которого приходится ходить с прищуром, не добавляет шарма его и без того не слишком привлекательной внешности — да и какая привлекательная внешность может быть у человека, которого называют «Заключённым»? Тут стоит удивляться, что от него не шарахаются, стоит зайти куда-нибудь. Тем не менее, Луку это всё мало волнует. Если уж так надо пройтись по внешности, чтобы вычислить урода, то стоит начать с того же Адвоката, передние «заячьи» зубы которого даже собственные губы не могут спрятать. Хотя, пожалуй, проблема с зубами у них схожа — у Бальзы, к примеру, есть клык, который он иногда обнажает, нервно гыгыкая. В любом случае, Лука не единственный, у кого на лице есть уродство, ведь и до его прихода был Старатель со своим огроменным шрамом, и после него появлялись новенькие с длинными или не совсем, широкими или узкими, заметными или не особо, но отметинами. Кому надо, тот спрашивает у других причину появления шрама. Кому не надо или кто достаточно тактичный, тот не спрашивает. В целом, Лука не особо скрывает причину, почему его глаз до сих пор не зажил, а вот осмеливается ли кто узнать её — это уже другой вопрос. Да и плевать ему на деле, спросят у него или нет, интересно ли кому или нет, и точно так же ему плевать на чужие шрамы. Какой толк думать об этом в месте, где они все собрались, чтобы развлекать неизвестных своими играми на выживание? Разве что иногда вызывает раздражение появление новых синяков, вызванных тем, как сильно по его и без того больной голове бьют чем-либо Охотники. Спасибо, что для такой жестокой игры им предусмотрели аптечку и вне игровой карты. Правда, ничего в этой волшебной аптечке не помогает от тех синяков, которые уже были до прихода в Поместье, но, возвращаясь к самому началу, Лука плевать хотел на свои же давние шрамы, пока они не причиняют дискомфорт и не мешают побеждать. Возможно, где-то в глубине души он их воспринимает как в некотором смысле воспоминания о том, кем он был в прошлом, хотя из-за проблем с памятью по ощущениям даже эти обрывки начинают исчезать. Проверить, действительно ли он забывает даже это, Лука не мог, потому что часто игнорирует собственный синяк. Бросая редкие взгляды на отражение, он лишь прикидывает, насколько терпимо выглядит, чтобы не пугать лишний раз своих сокомандников, а времени размышлять, что привело к тому, что спустя столько времени фиолетовость хотя бы немного не спала, у него и вовсе не бывает. Сам по себе синяк не особо мешает — точнее, Лука уже привык к нему настолько, что не замечает в обычной жизни, а то и на игровой карте, потому и возвращаться к мыслям о нём он не собирается. — Сильно болит? — однажды спрашивает у него «Маленькая Девочка», невинно указывая пальчиком на собственный глазик. Лука невольно осматривает малышку, подмечая про себя, что её кожа чистая и без синяков, хотя действует ребёнок временами настолько безрассудно, что может умудриться вылететь из игры самой первой. Да и почему её платье такое же белоснежное каждый раз, когда она встречает Луку? — Ни капли. Я уже привык к нему, он даже не мешает, — гыгыкает парень, пожимая плечами. И не врёт. Он в целом врать так и не смог научиться, будучи до отвратительного честным во многих отношениях, пусть и куда более настороженным, чем в прошлом. — Но ты же вечно прикрываешь глаз! — охает девочка, не осознавая, что весь разговор сам по себе является примером того, как не нужно вести себя с малознакомыми людьми. Впрочем, Лука не дурак, чтобы упрекать малышку. — Ну, потому что глаз не лечится и потому что я не могу его открыть? — сделав вид, что задумался, Лука мельком кидает взгляд на девочку, пытаясь понять, осознаёт ли она полушутливый сарказм. Разумеется, не осознаёт. — Даже Доктор не помогает? — Мемори склоняет голову к своему плечу, невинно хлопая глазками. Лука сдерживает желание привычно хлопнуть её по спине, как он это делает в диалоге с некоторыми другими Выжившими, и поправляет перчатки, а после качает головой. — С чего тебя вообще это интересует? Я же не один хожу с синяком. Вон, куча других с шрамами, — резонно замечает он, наконец, завершая шифровальную машинку. Удивительно, что человек, который водит Охотника за собой во время этого диалога, делает это так искуссно, что Охотник до сих пор не меняет свою цель — за это время Мемори успела пару раз пропустить калибровку, из-за чего её било током. — Ну… Шрамы остаются надолго, а синяки обычно проходят быстро, — замявшись и спрятавшись за куклой, сообщает девочка, а после преобразуется в маленькую версию самой себя, чтобы синхронизироваться с Лукой и пойти вместе с ним к следующей машинке. — Что ж, тут ты права. Уже несколько лет прошло, а синяк до сих пор не прошёл, — ухмыляется «Заключённый», иногда проверяя, чист ли путь до выбранной машинки. — Но я понятия не имею, с чем это связано. И, как и сказал, я уже привык к синяку, поэтому никакого дискомфорта не испытываю. — Вот как… Может, тебе заклинание не говорили? — раздаëтся голосок откуда-то со спины, где и танцует повисшая в воздухе маленькая Мемори-куколка. Лука на такой невинный вопрос выгибает бровь, показывая непонимание, и кукла тихо продолжает. — Ну, меня научили заклинанию, которое помогает ранам заживать! Если хочешь, я могу тебе его прочитать! — Не откажусь, если уж хочешь помочь, — Лука хмыкает, остановившись возле машинки. Это — последняя, и у неё уже есть половина прогресса, поэтому фактически победа уже у них в кармане, а значит, можно расслабиться. Куколка, пока Лука проверяет проценты, перемещается со спины к чужому лицу, привычно крутится, а после дует на синяк, прошептав типичное детское «У кошечки боли, у собачки боли, у Заключённого не боли». Подобная наивность вызывает лишь неловкое гыгыканье у Луки, которое, разумеется, Мемори воспринимает как хороший знак. Разочароваться Мемори успевает лишь спустя несколько месяцев, когда снова попадает в одну и ту же игру с Лукой и видит собственными глазами, что в чужом лице ничего не поменялось даже на йоту. Лука же, к собственному удивлению, начинает осознавать, что после повторной встречи с девочкой нежелательное молчаливое внимание к его фингалу становится ещё более ощутимым — но в этот раз причина даже не прячет себя за куклой, а в открытую глазеет.