Часть 7 Тишина перед бурей

В «Трёх мётлах» было тепло и многолюдно. Летиция сидела за столиком в углу, сжимая кружку с тыквенным соком, который успел остыть. Том сидел напротив, изучая её так, будто она была картой сокровищ. — Расскажи мне о своём детстве, — вдруг попросил он. — Зачем? — Хочу понять, что тебя сломало. Летиция усмехнулась. — Ничего меня не ломало. Я родилась такой. — Никто не рождается таким, — возразил Том. — Дети — чистые листы. Их портят родители. Или обстоятельства. — Ты — исключение, — сказала Летиция. — Ты родился пустым. — Возможно, — согласился Том. — Но я научился заполнять пустоту. А ты — нет. Ты всё ещё пытаешься вписать себя в мир, который тебя не принимает. Это жалко. Летиция поставила кружку так, что сок плеснулся на стол. — Ты не имеешь права говорить мне о жалости, — прошипела она. — Ты, который убивает людей, чтобы стать бессмертным. Ты, который делает из меня… из нас… подопытных кроликов. Кого тебе жалко? Себя в приюте? Того мальчика, который плакал без звука? Том побледнел. Настоящая бледность — не игра света, а та, что идёт изнутри, когда кто-то попадает в цель. — Не смей, — тихо сказал он. — А что? — Летиция подалась вперёд. — Больно? Когда кто-то видит тебя настоящего? Когда кто-то знает, что под маской идеального мальчика скрывается ребёнок, который боялся темноты и звал маму, которой не было? Том резко встал. Столик качнулся, кружка упала и разбилась. Несколько голов повернулись в их сторону. — Мы уходим, — сказал он, хватая её за запястье. — Отпусти, — попыталась вырваться она. — Нет. — Его пальцы сжались сильнее — до хруста. — Ты хотела увидеть монстра, Летиция? Ты его увидишь. Пошли. Он потащил её к выходу, не обращая внимания на удивлённые взгляды. На улице снег усилился, и ветер бил в лицо, но Том шёл быстро, почти бегом, таща её за собой. — Куда мы идём? — крикнула Летиция, спотыкаясь. — Туда, где никто не услышит твоих криков, — ответил Том. Он свернул в переулок, затем в другой, затем в третий — и вдруг остановился перед неприметной дверью, встроенной в стену старого здания. — Здесь, — сказал он, толкая дверь. Они вошли в подвал. Темно, сыро, пахнет плесенью и кровью. Том зажёг палочкой свет — и Летиция увидела. На стене, напротив входа, висела фотография. Старая, чёрно-белая. Женщина с тёмными волосами и грустными глазами, держащая на руках младенца. — Кто это? — спросила Летиция, хотя уже догадалась. — Моя мать, — ответил Том. — Меропа Реддл. Она умерла через час после того, как родила меня. В приюте. Одна. Нищая. Без магии. Её отец — тот самый, чьё имя я теперь ношу с гордостью — проклял её и сбежал. Она влюбилась в маггла, который бросил её, когда узнал, что она ведьма. Она могла бы выжить. Но не захотела. — Зачем ты привёл меня сюда? — Чтобы ты поняла, — Том повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но руки дрожали. — Я такой, потому что другой не мог. Моя мать передала мне свою слабость. Свою любовь к тем, кто не любит в ответ. Свою веру в то, что кто-то придёт и спасёт. Никто не пришёл. Никто не спас. Только я сам. Я вытащил себя из этого дерьма. Я стал сильным. А ты хочешь, чтобы я снова стал слабым. Ради чего? Ради любви? Ради того, чтобы повторить судьбу Меропы? — Я не хочу, чтобы ты был слабым, — тихо сказала Летиция. — Я хочу, чтобы ты был живым. — Я живой, — ответил Том. — Живее всех вас. Вы живёте в страхе, в надежде, в любви. Я живу в истине. Истина в том, что нет никого, кроме меня. И тебя. Ты — единственное исключение. Не потому, что ты особенная. А потому, что я позволил тебе быть исключением. Летиция подошла к фотографии. Коснулась пальцами стекла. — Она любила тебя, — сказала она. — Твоя мать. Она не бросила тебя. Она умерла, но она хотела, чтобы ты жил. — Она не хотела меня, — возразил Том. — Она хотела ребёнка, который заставит отца вернуться. Когда ребёнок не сработал, она сдалась. — Ты не знаешь этого наверняка. — Я знаю. — Том подошёл сзади и положил руки ей на плечи. — Потому что я изучил каждую деталь её жизни. Она была слабой. Она была глупой. Она была никем. Я не хочу быть никем, Летиция. Я хочу быть всем. — Если ты станешь всем, — прошептала она, — ты будешь один. Всегда. Бесконечно один. — Я уже один, — ответил Том. — Разница только в том, есть ли у меня власть над теми, кто пытается приблизиться. Он развернул её к себе. — Ты не должна была этого видеть, — сказал он, кивая на фотографию. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не случайно стал монстром. Меня сделали таким. И ты не исправишь меня. Не пытайся. — Я не хочу тебя исправлять, — ответила Летиция. — Я хочу тебя понять. — Тогда запомни одно, — Том прижался лбом к её лбу. — Я никогда не буду любить тебя так, как ты хочешь. Я не умею. Это чувство выжжено во мне. Но ты — единственная, к кому я не испытываю безразличия. Этого должно быть достаточно. — Это не достаточно, — прошептала она. — Это всё, что я могу дать, — ответил он и поцеловал её. В подвале, пахнущем смертью, под взглядом мёртвой матери, которая тоже когда-то любила монстра. Летиция закрыла глаза. «Почему я не могу уйти?» — спросила она себя. «Потому что ты видишь в нём то, что никто не видит», — ответило сердце. «Что именно?» «Ребёнка, который всё ещё ждёт, что мама вернётся». Она обняла его. И в этот момент Том Реддл — Волан-де-Морт, будущий тёмный лорд, убийца и создатель крестражей — заплакал. Без звука. Как в детстве. Слезы текли по его щекам, падая на её волосы. Он не понимал, почему. Он ненавидел себя за это. Но он не мог остановиться. Летиция гладила его по спине и шептала: — Я здесь. Я вижу тебя. Ты не один. Она врала. Он всегда будет один. Но в эту минуту, в этом подвале, под землёй, в темноте, они были вдвоём. И этого хватило. --- Апрель. После той ночи в подвале что-то изменилось. Том стал мягче — не с ней, с другими. Он реже повышал голос, реже наказывал Пожирателей, реже убивал. Абраксас Малфой заметил это и спросил Летицию: — Что ты с ним сделала? — Ничего, — ответила она. — Ты его изменила. Это опасно. — Почему? — Потому что, когда он изменится слишком сильно, он перестанет быть собой. А когда перестанет быть собой, он возненавидит того, кто его изменил. Летиция не ответила. Но слова Малфоя застряли в голове, как заноза. Она видела, что Том стал другим. Он чаще смотрел на неё с задумчивостью, а не с расчётом. Он иногда касался её — случайно, не специально — и не отдёргивал руку. Однажды он даже улыбнулся ей настоящей улыбкой, когда она вошла в гостиную. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответил он. — Просто ты сегодня красивая. — Я всегда одинаковая, — возразила она. — Я заметил это только сегодня. Он лгал. Он замечал её всегда. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Но Летиция не знала, радоваться этому или бояться. Потому что, когда Том Реддл меняется, это всегда к худшему.