Одержимость

Прошло семь лет.

Малфой-Манор стал ещё более тихим и мрачным местом. Слуги ходили почти бесшумно, боясь потревожить хозяина. В восточном крыле, в бывшей спальне Гермионы, теперь всегда горели чёрные свечи. Люциус Малфой сохранил её идеально. Тело Гермионы лежало в хрустальном саркофаге с магической консервацией. Она выглядела так, будто просто спала — бледная, но всё ещё красивая. Щёки слегка розовели благодаря зельям, губы оставались мягкими. Он каждый день менял ей платье — чаще всего белое, как у невесты. Люциус открыл крышку хрустального саркофага. Холодный воздух комнаты сразу смешался с лёгким запахом магических консервантов и мёртвой плоти. Гермиона лежала перед ним — идеально сохранённая. Кожа бледная, почти прозрачная, с лёгким голубоватым оттенком. Губы сохранили розовый цвет благодаря зельям. Глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Люциус стоял у саркофага в одном шёлковом халате. Ему было уже за пятьдесят, но он всё ещё оставался высоким, статным, с длинными серебристо-белыми волосами. Только в глазах поселилась глубокая, неизлечимая пустота. Он осторожно поднял тело и отнёс его на большую кровать. — Добрый вечер, моя любовь, — прошептал он, укладывая её на спину и разводя холодные ноги. — Скорпиус сегодня спросил о тебе. Я сказал, что мама очень красивая. И очень упрямая. Люциус лёг рядом и долго просто смотрел на неё. Затем начал целовать — медленно, начиная с холодного лба, опускаясь к губам. Он поцеловал их глубоко, засовывая язык в мёртвый рот, чувствуя отсутствие всякого ответа. Это только сильнее возбудило его. Он разделся, лёг сверху, раздвинул её холодные бёдра. Кожа была ледяной. Он провёл пальцами по её промежности — сухому, тугому, безжизненному. Наклонился и плюнул туда, затем добавил специальное скользкое зелье, которое всегда держал на прикроватном столике. Размазал его по холодным складкам и по своему уже твёрдому, пульсирующему члену. Тело было очень холодным внутри. Это ощущение — контраст между его горячим членом и ледяной мёртвой плотью — заставило его застонать от извращённого удовольствия. Он толкнулся глубже, до самого конца, чувствуя, как тугие стенки обхватывают его без всякого сопротивления или тепла. Люциус закрыл глаза и начал двигаться — медленно, глубоко, почти благоговейно. Сначала медленно — наслаждаясь каждым сантиметром. Он смотрел вниз, на её неподвижное лицо. Ни стона, ни дрожи, ни ненависти в глазах. Только абсолютная покорность, которую она никогда не давала ему при жизни. Люциус ускорился. Схватил её за бёдра, поднимая их выше, чтобы войти ещё глубже. Шлепки кожи о холодную кожу звучали громко в тихой комнате. Он наклонялся и жадно сосал её грудь — сначала один сосок, потом второй, покусывая мёртвую плоть зубами, оставляя следы. — Ты всё ещё такая тесная для меня… — хрипло шептал он, целуя мёртвые губы. — Даже после смерти ты принадлежишь мне. Его движения становились жёстче. Он схватил холодные бёдра, вбиваясь сильнее, будто пытался разбудить её. Длинные волосы падали на её лицо и грудь. — Проснись… — рычал он сквозь зубы. — Проснись и скажи, что ненавидишь меня. Хотя бы раз. Пожалуйста… Конечно, ответа не было. Это довело его до настоящего исступления. — Я люблю тебя… я так сильно тебя люблю… — повторял он как мантру, ускоряясь до бешеного темпа. Он схватил её за волосы, запрокинул голову назад и поцеловал в холодные губы сбоку, продолжая яростно врываться. Он навис над ней, поставив ноги себе на плечи. Трахал глубоко, глядя в её мёртвое, спокойное лицо. — Кончай для меня… — хрипел он. — Хотя бы притворись… Конечно, тело не реагировало. И именно это — полное отсутствие реакции — наконец довело его до края. С громким, почти животным рыком Люциус кончил. Горячие, мощные струи спермы заполняли холодную утробу, вытекая обратно из-за отсутствия мышечных сокращений. Он продолжал двигаться, выжимая из себя всё до последней капли, пока не обессилел. Даже после оргазма он остался внутри неё. Лёг сверху, обнимая холодное тело, зарываясь лицом в её шею. — Спасибо, моя любовь, — шептал он, целуя мёртвую кожу. — Спасибо, что остаёшься со мной. Я никогда тебя не отпущу. Никогда. Он кончил с глухим стоном, заполняя мёртвое тело. Потом долго лежал сверху, обнимая её, зарываясь лицом в холодную шею. — Я люблю тебя, — шептал он снова и снова. — Даже так. Особенно так.

***

Скорпиус Малфой рос в тишине этого безумия. Ему было семь. Красивый мальчик с платиновыми волосами отца и карими глазами матери. Он часто приходил в «комнату мамы», где отец позволял ему сидеть у саркофага. — Почему мама не просыпается? — спросил он однажды. Люциус сидел рядом, гладя волосы сына. — Потому что она очень сильно устала от мира, — спокойно ответил он. — Но она всегда с нами. Смотри, как она красива. Она была самой умной и самой непокорной ведьмой на свете. Скорпиус иногда трогал холодную руку матери через открытый саркофаг. Он не плакал. Он привык. Люциус воспитывал сына жёстко, но с одержимой заботой. Учил его Тёмным искусствам, истории чистой крови и, главное — тому, что Малфои всегда получают то, что хотят. Даже если это означает держать это вечно. Иногда по ночам Скорпиус просыпался от странных звуков из восточного крыла — низких стонов отца и глухих ударов кровати о стену. Он уже знал, что отец «навещает маму».