Скорпиус

Скорпиусу было семь лет, когда он начал по-настоящему понимать, что по ночам происходит в комнате матери.

Первая осознанная ночь

Мальчик проснулся от странных звуков около двух часов ночи. Комната Скорпиуса находилась в том же коридоре, двумя дверями дальше от «комнаты мамы». Сначала он услышал низкий, приглушённый стон — глубокий, почти звериный. Голос отца. Затем ритмичный, тяжёлый звук — шлёп… шлёп… шлёп… — равномерный и влажный, будто кто-то сильно бил по подушкам. — …так тесно для меня… даже сейчас… — донёсся хриплый голос Люциуса сквозь стену. Скорпиус сел в кровати, сжимая одеяло. Он слышал, как кровать громко скрипела и стучала о стену — бум… бум… бум… — в быстром, агрессивном ритме. Иногда раздавался особенно громкий шлепок кожи о кожу. Отец говорил что-то ещё, но слова тонули в тяжёлом дыхании: — Я люблю тебя… чёрт, как же я тебя люблю… Затем раздался долгий, протяжный стон Люциуса — почти рычание, переходящее в дрожь. После этого всё затихло на несколько минут, и Скорпиус уже думал, что можно снова заснуть. Но через десять минут звуки начались снова. На этот раз медленнее, но глубже. Слышался тихий, но отчётливый скрип кровати и тяжёлое, прерывистое дыхание отца. Иногда — звук поцелуев, мокрый и странный. Скорпиус накрылся одеялом с головой и лежал, пока всё не стихло. Со временем мальчик привык к этим звукам.Иногда он просто лежал и считал удары кровати о стену. Иногда затыкал уши подушкой. Иногда вставал и подходил ближе к двери восточного крыла, слушая приглушённые стоны и слова отца, полные безумной любви и отчаяния. Люциус никогда не знал, что сын всё слышит. А Скорпиус никогда не рассказывал. Он просто рос в доме, где по ночам мёртвая мать продолжала «принимать» своего мужа.

***

Скорпиус проснулся от жажды. Было около трёх ночи. Он тихо встал, накинул халат и пошёл по коридору к кухне восточного крыла. Дверь в «комнату мамы» была приоткрыта — Люциус в спешке не закрыл её полностью. Мальчик замер на пороге, когда увидел. В тусклом свете чёрных свечей отец стоял у кровати полностью обнажённый. Его длинные серебристые волосы были распущены и влажными от пота. Он держал тело матери в руках — её ноги были обвиты вокруг его талии, а сам он стоял, крепко удерживая её за ягодицы. Люциус медленно и глубоко входил в мёртвое тело, поднимая и опуская его на себя. Каждый толчок сопровождался влажным звуком. Тело Гермионы безвольно двигалось в его руках — голова запрокинута назад, руки висели как у тряпичной куклы. — Да… вот так… прими меня, любовь моя… — хрипел Люциус, ускоряя движения. Его бёдра громко шлёпали о холодную кожу. Он наклонился и жадно поцеловал мёртвые губы, продолжая трахать её стоя. Скорпиус не мог пошевелиться. Он видел, как член отца полностью исчезает внутри матери, как тело слегка покачивается от сильных толчков. Видел, как Люциус сильно сжимает её бледные ягодицы, оставляя красные следы на мёртвой коже. Люциус застонал громче, запрокинул голову и начал кончать. Его тело дрожало, он вонзился максимально глубоко и излился внутрь трупа, рыча сквозь зубы: — Я люблю тебя… я люблю тебя… даже так… Когда он закончил, он ещё долго стоял, держа тело на своём члене, целуя её в шею и грудь. Скорпиус тихо отступил назад, не дыша. Он вернулся в свою комнату, забрался под одеяло и долго лежал с широко открытыми глазами. Он ничего не сказал отцу. Никогда.

***

Скорпиус уже был высоким семнадцатилетним, красивым юношей — платиновые волосы до плеч, острые черты лица и те же карие глаза, что у матери. Они сидели в кабинете поздним вечером. Люциус пил виски. Скорпиус решил, что больше не может молчать. — Отец… — начал он тихо. — Я знаю, что ты делаешь с телом мамы. Люциус замер, не поднимая глаз от бокала. — Ты видел? — спросил он спокойно. — Да. Несколько раз. Первый раз — когда мне было девять. Дверь была открыта. Повисла тяжёлая тишина. Люциус медленно поставил бокал на стол и посмотрел на сына. В его глазах не было стыда — только глубокая, бесконечная усталость и всё та же безумная одержимость. — И что ты хочешь услышать? - спросил он. Скорпиус сжал кулаки. — Почему? Она мертва уже почти семнадцать лет. А ты… каждую ночь… трахаешь её труп. Я слышу стоны. Слышу, как кровать стучит. Слышу, как ты говоришь ей, что любишь её. Это… больно. Это неправильно. Люциус долго молчал. Потом заговорил низким, хриплым голосом: — Потому что она — единственное, что я когда-либо по-настоящему любил. Я похитил её. Сломал. Сделал своей. А когда она умерла при родах… я понял, что не могу её отпустить. Даже в смерти. Он посмотрел сыну прямо в глаза. — Я люблю её так сильно, что это превратилось в болезнь. Я не могу спать без неё. Не могу кончить без того, чтобы быть внутри неё. Даже холодной. Даже мёртвой. Она всё равно остаётся моей. Скорпиус поморщился. — Это не любовь. Это безумие. — Возможно, — спокойно согласился Люциус. — Но это моя правда. Я не прошу твоего понимания. Я просто объясняю. Он налил себе ещё виски. — Когда-нибудь ты поймёшь. Или нет. Но знай одно: я никогда не предам память о ней. И никогда не перестану её посещать. Даже если ты будешь презирать меня за это. Скорпиус смотрел на отца долго, потом тихо спросил: — Она бы этого хотела? Чтобы ты… использовал её тело после смерти? Люциус горько усмехнулся. — Нет. Она бы меня убила, если бы могла. Именно поэтому я и не могу остановиться. Даже мёртвая она остаётся той самой непокорной Гермионой, которую я так сильно любил и люблю. Он встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. — Ты можешь ненавидеть меня за это, Скорпиус. Но никогда не смей жалеть меня. Я Малфой. Я получаю то, что хочу. Даже если это — мёртвая женщина, которую я держу в своей постели уже столько лет.

***

Скорпиусу было девятнадцать. В ту ночь он не планировал ничего. Просто шёл по коридору, когда услышал особенно громкие и отчаянные звуки из комнаты матери. Дверь была широко открыта — отец даже не потрудился её прикрыть. Скорпиус остановился в дверном проёме и увидел всё с пугающей чёткостью. Люциус стоял на коленях на кровати. Тело Гермионы лежало под ним на спине, ноги высоко задраны и закинуты ему на плечи. Отец держал её за бёдра и трахал глубоко, жёстко, почти яростно. Его бёдра громко шлёпали о холодную мёртвую кожу. Длинные серебристые волосы прилипли к вспотевшей спине. — Ты моя… всегда моя… — рычал он, вбиваясь в тело с такой силой, что кровать ходила ходуном. — Даже мёртвая ты прекрасна, чем любая живая женщина… Люциус наклонился, схватил холодное лицо Гермионы обеими руками и начал жадно целовать мёртвые губы, продолжая резко двигаться внутри неё. Его язык глубоко проникал в безжизненный рот, пока он стонал и дрожал. — Я кончаю… прими меня… прими всё, любовь моя… С последним громким, почти болезненным рыком Люциус сильно вонзился в тело и начал кончать. Его бёдра дёргались, он прижимался к мёртвому телу всем весом, заполняя его спермой. Он продолжал мелко двигаться ещё долго после оргазма, будто не хотел выходить. Именно в этот момент он заметил сына. Люциус медленно повернул голову. Его глаза были мутными от удовольствия, лицо красное, губы мокрые. Он всё ещё оставался глубоко внутри тела Гермионы. — Скорпиус… — хрипло выдохнул он, не делая попытки отстраниться. Скорпиус долго смотрел на эту картину: обнажённый отец, прижавшийся к трупу матери, всё ещё соединённый с ней, с выражением полного, больного блаженства на лице. В его руке медленно материализовалась палочка. — Ты закончил? — спросил он холодно. Люциус не ответил. Он лишь тяжело дышал, глядя на сына. — Avada Kedavra. Зелёная вспышка осветила комнату. Люциус упал вперёд, прямо на тело жены. Его член всё ещё был внутри неё, когда жизнь покинула тело. В последние секунды на его лице застыло странное выражение — смесь удивления и почти облегчения. Скорпиус подошёл ближе. Он смотрел на них несколько минут. Отец лежал, обнимая мёртвую мать, прижавшись лицом к её груди, всё ещё соединённый с ней в самой интимной позе. Скорпиус стоял и смотрел, как жизнь окончательно уходит из глаз отца. — Теперь вы действительно вместе, — тихо сказал он. — И никто больше никогда не потревожит её.