Глава 1

Я никогда не считала себя стервой. Просто в двадцать пять лет, после пяти лет в университете, где за мной бегали мальчики, дарили цветы и писали стихи, я научилась одному: не показывать слабость. Красивая девушка без отца, с мамой, которая вечно уставшая, и с кредитами за спиной – это лёгкая мишень. Поэтому я отрастила шипы. Холодный взгляд, твёрдый голос, никаких лишних улыбок. В фирму к Вадиму я пришла не за приключениями – я пришла делать карьеру. Стажировка, ставка, потом свой кабинет. Я всё распланировала. Идиотка. Вадим Петрович, мой новый начальник, показался мне безобидным дядькой с одышкой и масляными глазками. Обычный мужик, который пытается флиртовать, но быстро сдувается под моим ледяным взглядом. Я думала, что держу всё под контролем, даже когда он попросил меня подписать кипу документов «для отчётности», я лишь бегло пролистала их – формальности, кого волнует содержание? Волновало. А потом он угостил меня обедом и сказал: – Оля, голубушка, съезди по адресу, передай папку. Очень важный клиент Михаил Сергеевич, ему тридцать лет. Ты у нас самая ответственная, оставишь конверт на ресепшене – и свободна. Я взяла папку и плевала на его клиентов. Мне нужна была хорошая рекомендация в конце стажировки, но вместо ресепшена меня провели в кабинет на последнем этаже бизнес-центра, и дверь за мной закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Кабинет пах кожей и деньгами. Настоящими, большими деньгами – не теми, которые я пересчитывала официанткой, а за столом сидел он. Я не подала виду, что у меня пересохло во рту. Высокий, плечи – будто высечены из камня, чёрная рубашка без пиджака, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с венами. Лицо… красивое, но жестокое: жёсткая линия подбородка, чуть сломанный нос, губы, сложенные в спокойную, почти ленивую насмешку и глаза – серые, прозрачные, как лёд на зимней реке. Он смотрел на меня так, будто я уже разделась, встала на колени и умоляю. Я выпрямила спину. Распущенные тёмные волосы упали на плечи – сегодня я не стала их собирать, потому что хотела выглядеть увереннее. Брюнетка с холодным взглядом, которая не ведётся на дорогие костюмы и красивую упаковку. – Добрый вечер, – сказала я ровно, протягивая папку. – Вам от Вадима. Михаил взял папку, не глядя на меня. Достал конверт и одной рукой порвал его, высыпал содержимое на пол. Из папки выпал один единственный листок, расписка, которую я видела впервые. Я не дёрнулась, не побледнела, только чуть прищурилась. – Кажется, вы что-то потеряли, – холодно заметила я. – В конверте должны быть другие бумаги. – Должны, – согласился он, поднимаясь из-за стола. – Но там твой контракт стажировочный, с подписью и печатью. Он пошёл ко мне не спеша, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Я осталась стоять на месте – не сделала ни шага назад, только вжала каблуки в пол и сжала сумочку. – Я не понимаю, о чём вы. Он подошёл вплотную,  я почувствовала запах его одеколона – горький, терпкий, с нотками дыма и кожи. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. – Понимаешь, – тихо сказал он, и вдруг его ладонь легла на стену рядом с моим ухом. Он наклонился, и я ощутила его дыхание на своей щеке. – Вадим задолжал мне полтора миллиона. А отдавать нечем. Ты – его последняя ставка. Он оформил на тебя кредит, переуступил его мне. Теперь ты моя должница на триста штук. Внутри всё оборвалось, но лицо я сохранила. Только усмехнулась – краешком губ, как учили годы универа, когда парни пытались затащить меня в постель дешёвыми комплиментами. – Это незаконно, я вызову полицию, и твой фальшивый кредит сгорит вместе с лицензией Вадима. Михаил усмехнулся в ответ – шире, опаснее. – Давай. Только твоя подпись на договоре настоящая и экспертиза это подтвердит, а мои юристы – лучшие. Ты проиграешь и останешься должна уже не триста, а шестьсот с учётом судебных издержек. Он говорил это так спокойно, так уверенно, что я на секунду потеряла почву под ногами, но только на секунду. – Чего ты хочешь? – спросила я, глядя ему в глаза. В моём голосе не было страха, только презрение. – Хочу, чтобы ты работала на меня, личная помощница. Будешь жить в моём доме, выполнять поручения. Спишем долг за год. – А если я откажусь? – Тогда я продам твой долг коллекторам. Думаешь, они будут с тобой так же вежливо разговаривать? – он провёл пальцем по моей щеке – грубо, собственнически, и я дёрнулась, впервые выдав себя. – Не надо строить из себя стерву, Оля, я знаю твоё досье. Мать-алкоголичка, отец ушёл, кредиты, нет жилья. Ты одна и ты сломаешься. Вопрос только – быстро или очень быстро. Я сжала зубы так, что хрустнула челюсть. Мне хотелось плюнуть ему в лицо, но что-то остановило. Страх, а может, то гадкое, горячее, что вдруг шевельнулось внизу живота, когда он коснулся меня. – Убери руки, – прошептала я. – Завтра утром к тебе приедут, – ответил он и отошёл. – Собери вещи. Я развернулась и вышла, не оглядываясь. Только когда лифт закрылся, я позволила себе выдохнуть, руки тряслись, на глаза навернулись слёзы – но я не дала им упасть. «Ты сильная, Оля. Ты справишься. Просто найди выход». Выхода не было. Я не спала всю ночь. Сидела в своей съёмной однушке на окраине, листала интернет – как оспорить кредит, как доказать подлог. Ничего. Юристы стоят денег, которых у меня нет. Мать не ответила на звонок. Подруги – те, что были в универе, – давно разбежались, каждая спасает свою шкуру. Утром в дверь позвонили. Двое мужчин в чёрных костюмах, с вежливыми улыбками и мёртвыми глазами. – Ольга Сергеевна? Вас ждут. Я собрала сумку. Взяла только ноутбук, пару футболок, джинсы и дурацкую старую пижаму с Микки Маусом – единственное, что осталось от той, наивной Оли, которая верила в доброту. Меня привезли в мой новый «дом». Особняк на набережной. Мрамор, хрусталь, высоченные потолки и панорамные окна на реку. Моя комната – огромная, с кроватью под балдахином и ванной из розового мрамора. Как в журнале. Как в фильме про эскортниц. Меня заперли. Не буквально – дверь не запиралась, но у выхода стояли те двое. Я была пленницей в золотой клетке. Весь день я просидела на кровати, обхватив колени. Я не плакала, не кричала, просто смотрела на реку и думала: «Как я докатилась до этого? В универе за мной бегали мальчики из богатых семей, я могла выйти замуж, родить детей, жить как человек, но я хотела сама. Сама, дура. И вот что получила». К вечеру гордость начала давать трещины. Я поняла, что никто не придёт меня спасать, я действительно одна. И Михаил был прав – я сломаюсь. Вопрос только во времени. Когда стемнело, дверь открылась без стука. Он вошёл, будто к себе домой – хотя так оно и было. Всё ещё в чёрной рубашке, но расстегнутой сверху, и я увидела татуировку на груди: чёрные буквы, какой-то девиз на латыни. Волосы чуть влажные – только из душа. От него пахло мылом и тем самым горьким парфюмом. Я не вжалась в стену, просто сидела на кровати в своей дурацкой пижаме – розовые штаны, футболка с Микки Маусом – и смотрела на него снизу вверх. И впервые за долгое время в моих глазах не было льда. Был только страх. И стыд. И какая-то горячая, унизительная надежда. Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под ним, и я почувствовала жар его тела через одеяло. – Теперь ты понимаешь в каком положении? – тихо спросил он. Я не ответила, но он и так всё видел. Михаил медленно откинул одеяло, открывая мои ноги в розовых штанах. Его ладонь легла мне на бедро – тяжёлая, жаркая, и я вздрогнула, но не отодвинулась. – Оль, – произнёс он, и его большой палец начал гладить ткань пижамы, рисуя круги у моего колена. – Я дам тебе выбор. Покажи мне, что под этой пижамой, – и завтра ты не работаешь. Весь день отдыхаешь, а если сделаешь это сама, без моей просьбы… я спишу десять тысяч долга. У меня перехватило дыхание. Десять тысяч – это свобода дышать. Это шаг к тому, чтобы когда-нибудь выбраться из этой клетки. – А если нет? – прошептала я, и мой голос сел. – Тогда я уйду и завтра ты будешь с утра до ночи сортировать бумаги. И послезавтра, и через неделю, пока не попросишь сама, – его палец скользнул ниже, к внутренней стороне бедра, и я судорожно вздохнула. – Но ты попросишь. Ты уже сломалась, просто не хочешь себе в этом признаться. Я смотрела в его серые глаза, и в них не было издёвки. Было голодное, нетерпеливое ожидание и что-то ещё – интерес? Страсть? Жестокость? Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела эту комнату, этот особняк, Вадима, мать, отца. Но пальцы сами потянулись к нижнему краю футболки. Он ждал, не двигаясь. Я медленно, смотря ему прямо в глаза, стащила футболку через голову и отбросила её в сторону. Грудь обдало прохладным воздухом. На мне остались только розовые штаны и кружевной лифчик – единственная вещь, которую я купила себе, чтобы чувствовать себя красивой. Глупо, да? Когда тебя продали, как вещь, а ты думаешь о кружевах. Взгляд Михаила скользнул по моим плечам, ключицам, ложбинке. Он не торопился, смаковал. – Молодец, – тихо сказал он. – Десять тысяч списаны, но это ещё не всё. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Губы почти касались кожи. – Теперь сними штаны, Оля. Сама. И тогда я уйду. Я закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли – горячие, солёные, по щекам. Но руки послушно расстегнули пуговицу на пижамных штанах, стянули их вниз, оголяя бёдра, трусики, ноги. Я сидела перед ним почти голая, дрожащая, униженная. А он смотрел. И улыбался – той самой жестокой улыбкой. – Хорошая девочка, – сказал Михаил, поднимаясь. – Завтра отдыхаешь. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна, в нижнем белье и слезах, с чувством, которое я не могла назвать. Это была не только боль. Это был стыд, смешанный с облегчением. И где-то глубоко, на самом дне – унизительная, горячая пульсация возбуждения. Я ненавидела его. Но я уже знала, что завтра, когда он вернётся, я снова сделаю всё, что он скажет. Потому что он был прав. Я сломалась.