Глава 2

Я не знаю, сколько просидела так — в одном белье, с мокрыми щеками и горящим от стыда лицом. Наверное, час или два. В этом особняке время текло иначе: его не засекали старые ходики или дешёвый телефон, который остался в сумочке где-то на входе. Здесь тишина была такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение и тот унизительный, влажный жар между ног, который не проходил, даже когда слёзы высохли. В какой то момент я даже успела подремать, но углубиться в спокойный сон у меня не получилось. За окном уже во всю майское солнце грело москвичей.  В конце концов я заставила себя встать. Ноги дрожали, когда я дошла до ванной — розовый мрамор, золотые краны, полотенца пушистее, чем всё, что я когда-либо трогала. Я включила воду почти горячую, почти обжигающую, и встала под струю, чтобы смыть с себя его взгляд, его прикосновение, эту гадкую пульсацию, которая не слушалась моего разума. Я намылилась его гелем для душа — пахнущим горько и дымно, как он сам, — и едва не застонала от того, как моё тело отзывалось на этот запах. Ненавижу. Выйдя из душа, я завернулась в халат, который висел на двери — шёлковый, тёмно-синий, явно купленный не для случайных гостей. И тут я заметила, что в углу ванной стоял новый фен, а рядом — целая корзина с косметикой: дорогие шампуни, масла, кремы, даже тушь и помада. Всё моих оттенков, всё с заботой, от которой становилось тошно. Он готовил эту клетку заранее. Знал, что я приду. Когда я вышла в спальню, чтобы найти свою сумку с вещами, я замерла. У дальней стены, там, где вчера пустовал огромный шкаф из тёмного дерева, теперь кто-то открыл дверцы. Внутри — ровные ряды одежды. Платья, юбки, блузы, пиджаки, джинсы. Всё моих размеров. Всё дорогое, идеально подобранное. Я провела пальцами по вешалкам и почувствовала, как к горлу подступает ком. Это не подарок, это униформа. Цепь, только шёлковая. Среди платьев и блузок я нашла брючный костюм — строгий, тёмно-серый, с тонкими лацканами и брюками, которые сидели как влитые. Я надела его почти с вызовом: пусть знает, что я не сломалась окончательно, что я — деловой человек, а не кукла для его игр. Под костюм я взяла простую белую блузу, застегнула на все пуговицы, волосы собрала в низкий пучок. В зеркале напротив стояла чужая женщина — красивая, холодная, собранная. Та, кем я хотела быть вчера. Та, кем я, возможно, уже никогда не стану. Я вышла из комнаты и направилась по коридору к лестнице. Те двое в чёрном, что стояли у выхода, молча проводили меня взглядами, но не остановили. Значит, клетка была не в стенах, а в долге, в договоре, в его власти надо мной. Где находится кабинет, я догадалась по запаху — тот самый горький парфюм, смешанный с кофе и старой бумагой. Дверь была приоткрыта, и я вошла без стука, потому что, в конце концов, он сказал, что я буду работать. Так пусть видит, что я готова. Михаил сидел за огромным столом из тёмного дерева, уткнувшись в ноутбук. При моём появлении он поднял голову, и его серые глаза медленно прошлись по мне — от туфель до собранных волос, задержались на пиджачных плечах, на брюках. Он ни улыбнулся, ни сказал ни слова. Просто смотрел, пока я не почувствовала, что воздух в кабинете стал гуще. — Доброе утро, — произнесла я ровно, насколько могла. — Я готова работать. Он откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком, и его лицо приняло то самое лениво-опасное выражение, от которого у меня сводило живот. — Доброе, — сказал он наконец. — Но к работе ты не готова. Во-первых, убери этот костюм, он тебе не идёт. Я замерла. — Что? — Ты слышала, — он кивнул в сторону вешалки у двери. — Там висит юбка, надень её и сними трусики. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, потом отхлынула, оставляя кожу ледяной. — Это не входит в мои обязанности, — выдавила я. — Входит, — спокойно ответил он и развернул ноутбук ко мне экраном. — Пункт тринадцать твоего контракта: «Работница обязуется выполнять любые поручения работодателя, не противоречащие законодательству». Снимать бельё законом не запрещено, а носить то, что я даю, — тем более. Я прочла строчку, и во рту появился привкус желчи. Вадим, ублюдок, вписал этот пункт специально или Михаил добавил его уже после того, как контракт перешёл к нему. В любом случае, я была в ловушке. — Иди, переоденься, — сказал он, возвращаясь к ноутбуку, как будто разговор был окончен. — Я жду. Вешалка была на двери. На ней — короткая юбка цвета слоновой кости, обтягивающая, из плотного трикотажа, который сядет по фигуре как вторая кожа. Я сняла её дрожащими руками, зашла за небольшую ширму в углу кабинета, он предусмотрел даже это… и, проклиная всё на свете, стащила с себя брюки, блузу, пиджак. Потом закрыла глаза и стянула трусики — хлопковые, обычные, единственная вещь, которая давала мне иллюзию защиты. Я спрятала их в карман брюк, надела юбку и поняла, что теперь под ней ровно ничего. Юбка оказалась короче, чем я думала — на ладонь выше колена, и когда я вышла из-за ширмы, каждый шаг отдавался лёгким шелестом ткани о голые бёдра. Воздух касался того места, которое должно быть скрыто, и это ощущение было таким острым, что я едва не развернулась обратно. Михаил поднял глаза и на этот раз он не скрывал, что разглядывает. Его взгляд скользнул по моим ногам, задержался на линии юбки, потом поднялся выше — к груди, обтянутой блузой, к лицу, которое я старалась держать каменным. — Садись, — он кивнул на стул у столика в углу. — Будешь помогать мне с документами. Я села, поджав ноги, и тут же поняла, что это была ошибка. В таком положении юбка задирается ещё выше, обнажая почти всё бедро. Я быстро выпрямилась и поставила ступни на пол, плотно сжав колени. Он заметил, конечно, заметил. Краешек его губ чуть дрогнул. — Принеси вон ту папку, — кивнул он на низкий столик у дивана. — И кофе мне сделай. Я встала и пошла к столику. Каждый шаг — ткань скользит, воздух холодит, я чувствую, как мои бёдра трутся друг о друга, как пустота внизу становится почти осязаемой. Я взяла папку, повернулась, и в этот момент Михаил поднял голову и сказал: — Медленнее. — Что? — Иди медленнее, — повторил он, и в его голосе не было насмешки. Только приказ. — Я хочу посмотреть. Я должна была отказаться. Должна была бросить папку и выбежать вон, но ноги пошли сами — медленно, как он просил. Я шла от столика к своему стулу, чувствуя, как его взгляд касается моей спины, ягодиц, ног, и от этого взгляда моя кожа покрывалась мурашками, а между ног становилось влажно. Я ненавидела свою реакцию. Ненавидела то, как моё тело предавало меня, как оно отвечало на его власть тем, что должно было принадлежать только мне. Я села, положила папку на стол и, не глядя на него, сказала: — Кофе вы хотели. — Да, — ответил он и чуть подвинул свой ноутбук, открывая мне обзор. — Сделай и потом сядь здесь, — он указал на диван напротив своего стола. — Будешь работать на моих глазах. Кофеварка оказалась итальянской, с кучей кнопок, но я справилась за пару минут — слишком много раз делала кофе на подработках в студенчестве. Когда я вернулась с чашкой, Михаил указал на диван. Я села, и он оказался низким, так, что юбка задралась сама собой, открывая полбедра. Я быстро одёрнула её, но ткань всё равно ползла вверх, и в конце концов я сдалась — просто сидела, стараясь не двигаться, и чувствовала, как воздух касается того места, где не было даже тонкого слоя хлопка. Он пил кофе, листал какие-то бумаги и время от времени бросал на меня короткие взгляды. Я смотрела в окно, на реку, на белые яхты, и считала про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре. Я справлюсь. — Оль, — позвал он. Я повернулась. — Подойди. Я встала и сделала три шага к его столу. Остановилась в метре, не зная, чего ждать. Он смотрел на меня снизу вверх — сидя, он был почти на уровне моих бёдер, и я вдруг остро осознала, как близко его лицо к тому месту, где под юбкой ничего нет. — Ещё одна задача, — сказал он тихо, и его голос прозвучал почти ласково, отчего стало ещё страшнее. — Весь день ты не будешь ничего трогать внизу. Не поправлять юбку, не одёргивать, не прикрываться. Ходи, сиди, работай — как есть. Если я увижу, что ты пытаешься прикрыться, я прибавлю к твоему долгу ещё пару тысяч. У меня перехватило дыхание. — Это… нелепо, — выдавила я. — Ты не имеешь права. — Я имею право делать с твоим долгом что угодно, — он отставил чашку. — Ты подписала контракт, а я, знаешь ли, очень щедрый кредитор. Могу и убавить, если будешь хорошо себя вести. Можешь заработать на снижение долга, просто делая то, что я прошу. Он взял стопку бумаг и протянул мне. — Вот, отсортируй по датам, сиди здесь, — он указал на ковёр у своих ног. — На полу, так мне будет удобнее за тобой наблюдать. Я взяла бумаги. Села на ковёр, скрестив ноги, и юбка задралась почти до талии. Я слышала, как шелестит ткань, и чувствовала, как его взгляд скользит по моим голым бёдрам, по трусикам, которых не было, по тому влажному месту, которое я не могла контролировать. Мои пальцы дрожали, когда я перебирала документы. Я не поднимала глаз, смотрела только на даты, на печати, на сухие цифры, которые ничего не значили по сравнению с тем, что происходило в комнате. Михаил работал. Иногда он делал звонки — короткие, деловые. Иногда печатал или просто смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд на своей шее, на спине, на том месте, где заканчивается позвоночник и начинается что-то совсем неприличное. Один раз он позвонил кому-то и сказал: «Нет, сегодня я занят. У меня тут... новый сотрудник адаптируется». И я услышала в его голосе усмешку. Через два часа у меня заболела спина, а между ног всё было мокрым от постоянного трения бёдер и воздуха. Я хотела встать, размять ноги, но боялась — каждое движение обнажало меня сильнее, и я знала, что он смотрит. Я не поправляла юбку, просто сидела и сортировала бумаги, каждая минута длилась вечность. — Достаточно, — сказал он наконец. Я подняла голову. — Иди отдыхай, завтра продолжим. Я встала, и юбка, наконец, упала на место — на пару секунд, пока я не сделала шаг и она снова не поползла вверх. Я не стала её поправлять. Я прошла через весь кабинет к ширме, надела брюки и вышла в коридор. Только когда дверь за мной закрылась, я позволила себе выдохнуть и прислониться лбом к прохладной стене. Внутри всё горело от стыда, злости, унизительного, запретного желания, которое разливалось по телу горячей ртутью. Я ненавидела его, но понимала, что завтра снова надену то, что он скажет, и сяду у его ног, потому что он дал мне цель — списать долг. И потому что где-то глубоко, в самой тёмной части меня, я хотела, чтобы он смотрел. Я зажмурилась и пошла в свою комнату, чувствуя, как в кармане брюк лежат трусики, которые я так и не надела. И как мои ноги всё ещё помнят прикосновение воздуха там, где воздуха быть не должно.