Не тот поворот

Будильник срабатывает в 6:30. Тот же звук, что и вчера. И позавчера. И триста дней до этого. Она не глушит его сразу. Даёт прозвенеть несколько секунд — просто чтобы в тишине не просыпаться. Тишина хуже любого будильника. Тишина говорит: тебя нет. Ты не заслуживаешь даже шума. Во всём мире таких как ты тысячи и ни один не заслужил чужого внимания. Потолок над кроватью — бетонная плита, когда-то выбеленная, теперь в жёлтых разводах от старой протечки. Она знает каждое пятно. Вон то похоже на материк, вон то — на сжатую в кулак руку. Она придумывала им названия в первые месяцы после переезда. Теперь просто смотрит. Всё настолько опостылело, что даже желания покрасить этот чёртов потолок не осталось. Только пустое созерцание. Ванная. Зеркало в мелкую крапинку — старая амальгама отслаивается по краям. Она смотрит на себя и не узнаёт. Не потому, что изменилась. Потому что никогда не запоминала. У неё лицо, которое теряется в толпе. Ничего особенного. Ничего такого, на что кто-то обернулся бы. Как и сотни, тысячи, миллионы других. Она чистит зубы, завтракает овсянкой без сахара — потому что сахар кончился в прошлый вторник, а купить новый она забыла, а потом забыла, что забыла, а потом привыкла. Обычный день. Обычная пустота. Автобус. Тот же водитель, который никогда не смотрит в зеркало заднего вида. Те же люди. Женщина с тяжёлыми сумками, которая всегда садится на первое сиденье и смотрит в окно стеклянными глазами. Парень в наушниках, который что-то быстро печатает в телефоне, наверное, пишет кому-то «люблю», но никто не пишет ему в ответ — она проверила однажды, когда он уронил телефон и экран засветился. Пустой чат. Как у неё. В жизни каждого из нас есть эта пустота, которую никто не желает заполнить. Каждый из нас смотрит на мир по-разному. И мало кто находит среди восьми миллиардов людей на планете того кто смотрит также. Работа. Открытое пространство, двадцать столов, двадцать человек, которые говорят «доброе утро» ртами, но не глазами. Её стол — в углу, у окна, из которого видна стена соседнего здания. Серая, в мелкую плитку. Она считала плитки в первый месяц. Две тысячи четыреста тридцать семь. Потом перестала. Начальник подходит в одиннадцать. Говорит что-то про отчёт, про дедлайн, про то, что «нам нужно больше вовлечённости». Она кивает. Она всегда кивает. Она научилась кивать так, чтобы не слышать слов. Чтобы даже не думать, не ощущать того, что вокруг. — Ты как? — спрашивает коллега за соседним столом. Обычный ритуал. Не вопрос. Фраза, после которой можно не ждать ответа. — Нормально, — отвечает она. И коллега отворачивается к своему монитору. Ей нет дела, до настоящих новостей, как и всем. Обед. Кофе из автомата. Вкус пластика и горечи. Она пьёт его в подсобке, стоя, потому что стул сломался, а новый никто не принёс. В кармане — телефон. Ни одного уведомления. Она листает ленту: чужие лица, чужие праздники, чужие люди, которым есть кому написать «люблю». Она не завидует. Она уже не помнит, как это — завидовать. Она просто выключает экран. Сияющая картинка так приелась, что даже желания быть на неё похожей уже нет. Вечер. Автобус. Та же женщина с сумками, те же пустые глаза. Смеркается рано. Город горит тусклым оранжевым, как уголёк, который вот-вот погаснет. Фонари, улицы, круглосуточные магазины, редкие уже машины. Она замирает на пару секунд посреди улицы, рука тянется к телефону. Камера разбита. Раньше она бы огорчилась, выругалась себе под нос. А теперь лишь проводила взглядом телефон, скользнувший обратно в карман и пошла дальше, молча. Она заходит в магазин у дома. Продавец — толстый мужчина с лицом, которое она видела тысячу раз, но не запомнила. Он пробивает продукты, не глядя на неё. Сдачи отсчитывает, глядя в кассу. Дома. Гречка. Вилка о тарелку. Звук, который никто не слышит. Она садится на подоконник. Смотрит вниз. Двор — серое пятно, машины, мусорные баки. Окна напротив. В одном — молодая пара, они ссорятся, потом мирятся, потом снова ссорятся. Ей почему-то кажется, что это лучше, чем ничего. Хотя бы голоса. Хотя бы так ты кому-то нужен. Потом — кровать. Потолок. Жёлтые пятна. Она думает: завтра будет то же самое. И это не тоска. Это не боль. Это серая жидкость, которая заполнила все пустоты внутри, застыла и стала формой. Она больше не пытается выплеснуть её. Она просто живёт внутри этой формы. Засыпает под звук собственного дыхания. *** В то же самое время. Он просыпается от кашля. Резкого, сухого, выворачивающего лёгкие наизнанку. Вкус крови — железо на языке. Он привык. Сглатывает, садится на кровати, трёт лицо ладонями. Комната — съёмная однушка на окраине. Обои в цветочек, которые клеил ещё прошлый жилец. Старый холодильник гудит так, будто в нём живёт что-то живое. На подоконнике — пустые блистеры из-под таблеток и пепельница, полная окурков. Он встаёт. Ноги слушаются не сразу. В зеркале — чужое лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Бакенбарды, которые он забыл подстричь. Шрам на скуле — от ветки, когда он бежал через Лес в прошлый раз. Или от ножа. Он уже не помнит. На тумбочке — три пузырька. «Лоразепам». «Амисульприд». Ещё один, без названия, который даёт Хозяин. Тот самый, от которого после приёма мир становится плоским, а мысли — чужими, как будто их кто-то диктует из другой комнаты. Он глотает таблетки горстью, запивая водой из-под крана. Потом закуривает — первую за день. Горький дым заполняет лёгкие, смешиваясь с привкусом крови. Он не смотрит в окно. За окном — город. Серый, такой же, как у неё. Огни, машины, люди. Мир, который он больше не понимает. Мир, который пахнет неправильно — слишком чисто, слишком плоско, без хвои, без сырой земли, без того сладковатого запаха, который исходит от Хозяина, когда тот рядом. Он думает о сегодняшнем задании. Хозяин передал образ — женщина, тридцать пять лет, видела то, чего не должна была видеть. Зашла в Лес за грибами, свернула не туда, увидела символы на деревьях. Теперь — свидетель. Ошибка природы, которую нужно исправить. Сколько же их уже было. Тим знает её лицо. Видел в трансе, когда Хозяин посылает картинку. Обычное лицо. Усталое. С пустыми глазами. Такое же, как у него. Он надевает форму: рыжая куртка — грязная, в потёртостях, но он не меняет её, потому что она помнит всё. Плотные джинсы. Тяжёлые ботинки, которые разношены по ноге, как вторая кожа. Маска лежит на подушке. Он смотрит на неё. Белая. Фарфоровая. Чёрные прорези для глаз — и неестественно тёмные, выделенные губы. Красивая и страшная. Вещь, которая помнит больше, чем он. Он берёт её в руки. Пальцы сами находят привычные застёжки. — Не сегодня, — говорит он вслух. Голос хриплый, срывающийся на кашель. — Сегодня ты не нужна. Сегодня я просто сделаю дело. Он кладёт маску в рюкзак. Застёгивает куртку. Выходит в подъезд. Лифт не работает. Он спускается по лестнице. Шаги гулко отдаются в бетонной клетке. На улице — моросит дождь. Мелкий, нудный, как любое утро в этом городе. Она идёт по той же улице. В наушниках. Не смотрит по сторонам. Мелодия словно бьёт в душу, заставляет вновь думать о том, зачем он здесь. Он останавливается у ларька с сигаретами. Покупает пачку. Закуривает. Следит за ней взглядом из-под козырька куртки. Она проходит мимо. Не замечает его. Обычная. Пустая. Никто не смотрит на неё. Никто не запомнит, если она исчезнет. Он чувствует, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не жалость. Не сострадание. Узнавание. Она такая же, как я. Прозрачная. Он затягивается. Выдыхает дым в серое небо. — Зачем тебе это? — шепчет он. — Зачем тебе жить в мире, где тебя не видят? Дождь усиливается. Она сворачивает в переулок. Он идёт следом. Не сегодня, сказал он себе. Но сегодня Хозяин приказал. *** Лес. Она не заметила, как свернула не туда. Автобус, потом маршрутка, потом — пешком. Она часто гуляла по вечерам, потому что дома было хуже. Дома тишина имела форму комнаты. На улице тишина была хотя бы бесконечной. Она зашла в парк. Потом — за парк. Дорога стала грунтовой. Потом — тропинкой. Потом тропинка исчезла. Как смысл её жизни когда-то. Она остановилась. Оглянулась. Деревья стояли слишком плотно. Ветви сплетались над головой в сплошной тёмный свод. Стало холодно. Телефон показывал «Нет сети». — Надо возвращаться, — сказала она вслух, чтобы услышать человеческий голос. Лес молчал. Даже ветра не было. Она пошла обратно. Или ей показалось, что обратно. Стволы были одинаковыми. Тропинка не находилась. Она начала дышать чаще. Руки замёрзли. В кармане — ключи, мелочь, старая упаковка жвачки. Ничего, что могло бы помочь. А потом она услышала шаги. Сзади. Ровные, спокойные. Не её. Она обернулась. Никого. Пошла быстрее. Шаги — за ней. Не приближаются, не отстают. Держат дистанцию, как привязанные. — Кто здесь? — крикнула она. Голос дрогнул. Тишина. Она побежала. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Она упала, вскочила, побежала снова. Лёгкие горели. Вкус крови во рту — разодрала губу. Поляна возникла внезапно. Как выдох. Как обрывок сна. Посреди поляны стоял мужчина. В рыжей куртке. Тёмные волосы прилипли ко лбу от дождя. Бакенбарды. Лицо — бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. Он не двигался. Смотрел на неё. — Заблудилась, — сказал он. Голос низкий, хриплый, почти без интонаций. — Поздравляю. Ты нашла самое плохое место на карте. Она попятилась. Он не двинулся. — Кто вы? Он достал из кармана пачку сигарет. Закурил. Медленно, спокойно, как будто они были старыми знакомыми. — Тот, кто должен тебя убить, — сказал он. Выдохнул дым. — Но сегодня я, видимо, в хорошем настроении. Она рванула в сторону. Он оказался рядом раньше, чем она сделала второй шаг. Схватил за запястье. Рывок. Боль. — Не дёргайся, — сказал он. И в голосе вдруг проступило что-то человеческое. Усталое. Уставшее от самого себя. — Если ты побежишь сейчас, тебя найдёт Тоби. Или Хозяин. И ты будешь умолять о смерти. А я… — он замолчал, сглотнул, — я даю тебе шанс. — Какой шанс? — Не знаю пока, — ответил он. И это было честно. Она смотрела в его глаза. Тёмные. Пустые. И в этой пустоте — своя, особая глубина. Как у человека, который потерял всё, даже надежду на потерю. — Кто ты? — спросила она снова. Тише. — Тим, — сказал он. И добавил: — Это единственное, что от меня осталось. Потом накинул ей на голову капюшон своей куртки — она почувствовала запах: табак, хвоя, горькое железо. И темноту. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться: — Не бойся. Я не дам тебя в обиду. Даже если ради этого придётся умереть. И в этой фразе было столько горечи, что она поверила. Она всегда верила тем, кто говорил шёпотом.