Попытка

Сознание возвращается ударом. Она не помнит, как оказалась здесь. Последнее, что было — лес, дождь, мужчина в рыжей куртке, его хриплый голос: «Я даю тебе шанс». Потом — провал. Теперь она лежит на чём-то жёстком, пахнущем сыростью и плесенью. Голова гудит. Во рту — привкус металла, будто она прикусила язык. Она открывает глаза. Комната. Низкий потолок, бревенчатые стены. Окна заколочены досками, свет пробивается только сквозь щели — тонкие, как лезвия. В углу — старая печка-буржуйка, ржавая, не топленная годами. Пол — доски, прогибающиеся под тяжестью. В комнате никого. Она садится резко — голова плывёт, к горлу подкатывает тошнота. Она сглатывает, зажмуривается, ждёт, когда мир перестанет вращаться. Страх приходит не сразу. Сначала — дезориентация. Потом — холодная волна от затылка до пят. Меня похитили. Она вскакивает. Ноги не слушаются — подкашиваются. Она хватается за стену, доски шершавые, впиваются в пальцы, оставляя занозы. Дышит часто, поверхностно, как загнанный зверь. Дверь. Обычная деревянная дверь, без ручки с её стороны — только щеколда снаружи. Она дёргает — заперто. Она колотит по двери кулаками. Звук глухой, мягкий — доски гнилые, но толстые. — Выпустите меня! — кричит она. Голос срывается на визг. — Помогите! Кто-нибудь! Тишина. Она колотит снова. До хруста в костяшках. Ничего. Она отступает на шаг, потом на два. Спиной натыкается на матрас — единственное, что есть в комнате, кроме неё. И пустого ящика в углу. Ни еды. Ни воды. Ни окон, в которые можно вылезти. Она садится на матрас. Обхватывает колени руками. Дрожит. Страх такой плотный, что его можно резать ножом. Она не знает, сколько прошло времени. Часы, минуты — всё смешалось. Она пробовала кричать, пока не охрипла. Пробовала шарить руками по стенам — нет ли слабого места. Доски крепкие, даже там, где гниль. Заколоченные окна не поддаются — она пробовала выбить доску ногой, но только расшибла ступню. Она плакала. Потом перестала — слёзы кончились. Теперь она сидит в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрит на дверь. Если смотреть достаточно долго, кажется, что она дышит — щели то сужаются, то расширяются. Или это у неё начинаются галлюцинации. Звук шагов она слышит за минуту до того, как дверь открывается. Тяжёлые. Размеренные. Один, два, три, четыре, стоп. Лязгает щеколда. Дверь медленно, со скрипом, открывается. Он. Тот самый — из леса. Рыжая куртка, взъерошенные тёмные волосы, бакенбарды. В руках — пакет. Из пакета торчит буханка хлеба и горлышко пластиковой бутылки. Она сжимается в комок. Сердце колотится где-то в горле. Он входит, не глядя на неё. Идёт к ящику, ставит пакет, достаёт содержимое. Хлеб, вода, две банки консервов. — Ешь, — говорит он. Голос низкий, хриплый, безразличный. Как будто он говорит не с человеком, а с мебелью. — Отпусти меня, — выдавливает она. Голос садится — от крика, от страха. Он поднимает глаза. Смотрит на неё — равнодушно, устало. Как врач на больного, которому уже не помочь. — Не могу, — коротко отвечает. — Почему? Он достаёт пачку сигарет. Не спеша закуривает — прикуриватель щёлкает, огонь на секунду освещает его лицо. Бледное. С тёмными кругами под глазами. Шрам на скуле. — Если ты выйдешь, — говорит он, выпуская дым в потолок, — тебя найдут. Убьют. Не я. Другие. Им будет... не так жалко, как мне. — Ты меня похитил! — Её голос срывается на фальцет. — Ты не имеешь права! Он усмехается. Криво, одной стороной рта. — Права? — переспрашивает. — Девочка, здесь нет никаких прав. Есть приказы. И есть люди, которые их выполняют. Я должен был убить тебя ещё в лесу. Не убил. Это уже нарушение. Если тебя найдут — накажут. И меня. И тебя. Он замолкает, затягивается, смотрит в пол. Она смотрит на него — на его руки, длинные пальцы, пожелтевшие от никотина. На бакенбарды, которые он, кажется, не стриг давно. На мешки под глазами. — Ты ненормальный, — шепчет она. — Возможно, — кивает он. — У меня справка есть. Но тебе от этого не легче. Он тушит сигарету о подошву ботинка. Поправляет ворот куртки. Направляется к выходу. — Ешь, — повторяет. — Силы пригодятся. — Стой! — Она вскакивает. Ноги дрожат, но она заставляет себя стоять. — Когда ты меня отпустишь? Он останавливается у двери. Не оборачивается. — Не знаю, — говорит тихо. — Может, никогда. Может, завтра. Может, через час Хозяин прикажет тебя убить, и я приду с ножом. — Ты чудовище. Он оборачивается. Смотрит на неё. В глазах — усталость такая глубокая, что она невольно замолкает. — Знаю, — говорит он. И выходит. Щеколда защёлкивается. Она снова одна. Еда стоит на ящике. Хлеб, вода, консервы. Она смотрит на них и не трогает. Вдруг отравлено. Вдруг она умрёт, как только откусит. Она садится на матрас, обхватывает колени и смотрит на дверь. Ждёт. Она не ест первые сутки. Или не первые — она сбилась со счёта. В щели между досками пробивается свет, потом темнеет, потом снова светлеет. Она пробует считать, сколько раз, но сбивается. Голод приходит не сразу. Сначала — просто пустота в животе. Потом — слабость в руках. Потом — головокружение, когда она встаёт. Вода стоит на ящике. Она смотрит на бутылку и облизывает потрескавшиеся губы. Он приходит снова. Не один раз — много. Она сбилась со счёта. Каждый раз он приносит еду. Забирает пустые банки, если она ела. Забирает полные, если нет. — Почему не ешь? — спрашивает он в один из приходов. — Боюсь, что отравлено, — честно отвечает она. Он смотрит на неё. Потом берёт банку тушёнки, открывает. Откусывает прямо из банки. Жуёт. Проглатывает. Потом протягивает ей. — Живой, — говорит. — Видишь? Она смотрит на банку. На его следы на мясе — там, где он откусил. — Ты мог принять противоядие заранее. Он усмехается. Садится на ящик, закуривает. — Мог, — соглашается. — Но не принимал. Я, знаешь ли, не настолько предусмотрительный. Таблетки от шизофрении пью и то забываю. Она смотрит на него. В его словах есть что-то... человеческое. Тёплая усмешка. Усталая ирония. Не монстр. — Ты убил кого-нибудь? — спрашивает она вдруг. Он перестаёт улыбаться. — Много, — отвечает ровно. — За что? — Приказы. — Он тушит сигарету, закуривает новую — одну за другой, как заведённый. — Хозяин говорит — надо. Я делаю. Если не сделаю — сам умру. Или кто-то другой. Или... — он замолкает, — или Хозяин сделает так, что я пожалею, что не умер. — Кто этот Хозяин? Он долго молчит. Курит. Смотрит в пол. — Ты не поверишь, — говорит наконец. — Попробуй. Он поднимает глаза. Смотрит на неё долго, тяжело. Она не отводит взгляд — хотя страшно. Очень страшно. — Ты слышала когда-нибудь про Слендермена? Она не ест, пока он рядом. Набирает в рот тушёнку только когда дверь закрывается. Ест жадно, давясь, потому что голод сильнее страха. Пьёт воду — тёплую, пластиковую на вкус, но живительную. Она не хочет здесь умирать. Она хочет сбежать. Мысль о побеге появляется не сразу. Сначала — просто желание выжить. Потом — план. Она осматривает комнату. Каждый угол, каждую щель. Дверь крепкая, снаружи заперта. Окна заколочены — доски прибиты гвоздями снаружи, но внутри есть щель. Достаточно широкая, чтобы просунуть палец. Она пробует расшатать доску. Гвозди старые, ржавые — может, поддадутся. Но не сразу. Нужно время. Нужно, чтобы он не заметил. Она ждёт. В следующий приход он сидит дольше обычного. Курит молча, иногда смотрит на неё. Она сидит в углу, сжавшись, и не поднимает глаз. — Как тебя зовут? — спрашивает он вдруг. Она молчит. — Имя, — повторяет он. — Хотя бы выдуманное. Надоело называть тебя «девочка». — Зачем тебе моё имя? — Чтобы знать, кого... — он запинается, трет переносицу, — чтобы знать, кого я охраняю. В конце концов, я рискую из-за тебя шеей. Могу хотя бы знать, как тебя зовут. Она поднимает глаза. Смотрит на его лицо — бледное, усталое, с вечными синяками под глазами. — Лина, — говорит она. Это неправда. Просто первое имя, которое пришло в голову. Он кивает. Повторяет про себя, беззвучно. Потом достаёт новую сигарету. — Лина, — говорит он, закуривая. — Красивое имя. У меня была сестра. Тоже Лина. Не знаю, жива ли. Хозяин забрал меня давно. Я даже не... — он замолкает, машет рукой, — неважно. Она смотрит на него. В его голосе — боль. Настоящая, глубокая, которую он пытается спрятать за дымом и усмешкой. — Тебе больно, — говорит она. Он замирает. Смотрит на неё остро, как будто видит впервые. — С чего ты взяла? — По глазам видно. Он молчит. Долго. Потом встаёт, застёгивает куртку. — Не лезь в мою голову, — говорит он глухо. — Там ничего хорошего. Сиди здесь. Ешь. Не шуми. Он уходит. Щеколда защёлкивается. Она снова одна. На пятый день она решается. Доска поддаётся — она расшатывала её каждый раз, когда он уходил. Пальцы стёрты в кровь, ногти обломаны. Но гвозди поддались. Она отодвигает доску. За ней — ещё одна, но та прибита не так крепко. Она выбивает её плечом, не обращая внимания на боль. За окном — лес. Густой, тёмный, даже днём. Она не видит ни дорог, ни тропинок. Только деревья и серое небо. Но это лучше, чем клетка. Она вылезает. Ноги увязают в мягкой земле. В лицо ударяет холодный ветер. Она замирает на секунду — а потом бежит. Бежит, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу, корни цепляются за ноги. Она бежит, спотыкается, падает, встаёт и бежит снова. Лес становится гуще. Стволы — ближе друг к другу. Она не замечает, как начинает кружить. Как деревья смыкаются над головой, закрывая небо. Сердце колотится. Лёгкие горят. Она выбегает на поляну — и замирает. На поляне — он. Тим стоит у большого дуба, прислонившись спиной к стволу. Курит. Смотрит на неё без удивления — как будто ждал. — Нагулялась? — спрашивает он. — Отпусти меня! — кричит она. — Я не хочу здесь! Я не хочу с тобой! Ты — псих! Ты — убийца! Он выпускает дым. Медленно, не торопясь. — Знаю, — говорит. — Про убийцу — знаю. Про психа — тоже. Я тебе не враг, Лина. — Не называй меня так! — А как тебя зовут на самом деле? — Он смотрит на неё спокойно, даже лениво. — Я знал, что ты врёшь. Но мне всё равно. Имя — не главное. Она сжимает кулаки. В глазах — слёзы от страха и злости. — Если ты не отпустишь меня, я... я... — Что? — перебивает он. — Убьёшь меня? Попробуй. Она бросается на него — нелепо, неумело, с голыми руками. Он даже не уклоняется. Просто перехватывает её запястья на лету, разворачивает, прижимает спиной к дереву. Не больно. Но крепко. — Послушай, — говорит он в самое лицо. Пахнет табаком и хвоей. — Ты выбежала из дома. Ты прошла метров двести. Ты не заметила, как лес тебя развернул. Если ты побежишь дальше — Хозяин тебя поймает. И тогда я не смогу тебя защитить. Не потому, что не захочу. Потому что у меня не будет выбора. — Какой ты защитник, — выплёвывает она, дёргаясь. — Ты меня похитил! Он отпускает её. Отступает на шаг. Закуривает новую. — Да, — говорит тихо. — Похитил. И теперь я единственный, кто может тебя вытащить. Или убить. Как повезёт. Она смотрит на него, тяжело дыша. — Ты должен меня отпустить. — Не могу. — Он повторяет это в сотый раз, но сейчас в его голосе появляется что-то новое. Не безразличие. Безысходность. — Не могу, Лин. Даже если бы хотел. Хозяин... он не отпускает. Никого. Никогда. Она отворачивается. Смотрит в лес — тёмный, чужой, страшный. — Веди меня обратно, — говорит она. Он кивает. Идёт вперёд, не оглядываясь. Она плетётся следом, чувствуя, как страх сменяется тупым, липким отчаянием. Она не сбежала. И теперь не знает, захочет ли пробовать снова. Вернувшись, она падает на матрас и закрывает глаза. Он не уходит сразу. Стоит у двери, курит, смотрит на неё. — Почему ты не издеваешься надо мной? — спрашивает она, не открывая глаз. — В каком смысле? — Ну... — она ищет слова, — ты же псих. Ты же убийца. Почему ты просто не... не делаешь то, что делают похитители? Почему приносишь еду, куришь в углу и молчишь? Он долго молчит. Потом тяжело вздыхает. — Потому что я не хотел тебя похищать, — говорит он. — Я хотел тебя убить. Но не смог. Ты смотрела на меня. В лесу. Я тебя не знал, ты меня не знала. Но ты смотрела мне в глаза. Не в маску. В глаза. Понимаешь? Она открывает глаза. Смотрит на него. — Ничего не понимаю. — И не надо, — он бросает окурок на пол, затаптывает ботинком. — Ешь. Спи. Завтра может быть другой день. Он уходит. Щеколда защёлкивается. Она лежит на матрасе, смотрит в потолок и не понимает, почему ей не страшно. Она не перестала бояться. Она просто привыкла. И это — самое страшное.