Чужой голос

Он не спит третьи сутки. Таблетки кончились вчера — пузырёк с лоразепамом стоял на тумбочке в его съёмной квартире, за тридцать километров отсюда. А он не может уйти. Не сейчас. Не оставив её одну. Она спит на матрасе, свернувшись калачиком, как зверёк, который пытается согреться собственным телом. Рыжая куртка Тима накинута поверх — он оставил её, когда уходил в последний раз. Не специально. Просто забыл. Или не забыл — уже не разобрать. Он сидит на ящике в углу и курит. Пепел падает на пол, он не стряхивает. Не видит смысла. В голове — шум. Не звук, не голос. Что-то между. Частота, которая постепенно превращается в слова. Он знает: скоро начнётся. Ты должен был убить её. — Знаю. Ты ослушался. Хозяин не прощает. — Хозяин пока не знает. Узнает. Всё узнает. Лес шепчет. Ты думаешь, деревья молчат? — Отвали. Голос в голове смеётся. Низко, раскатисто, как у того, кто смотрит на муравья перед тем, как наступить. Я — не отвали. Я — ты. Тот, кого ты прячешь под маской. Тот, кто делает работу. Тот, кто не нюнит над каждой серой мышью, которая забрела не туда. Он затягивается последний раз, вдавливает окурок в дощатый пол. Головная боль пульсирует в висках. Он знает, что будет дальше. Сначала шум. Потом — провал. Потом — просыпаешься, а на руках кровь, и ты не помнишь, чья. Не сегодня. Он не позволит. Не с ней. Он встаёт. Подходит к матрасу. Смотрит на неё. Во сне её лицо расслаблено — нет той вечной складки между бровями, которую он замечал днём. Она выглядит младше. Лет на двадцать. Хотя ей, наверное, уже под тридцать. — Кто ты? — шепчет он. — Почему я не смог? Она не отвечает. Только дышит ровно, неглубоко. Он отворачивается. Идёт к выходу. Останавливается у двери, сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Голос в голове не утихает. Ты слаб. Ты всегда был слаб. Поэтому Хозяин выбрал тебя — сломанного, готового подчиниться. Но сейчас ты не подчиняешься. Ты предаёшь. Ты прячешь игрушку от Хозяина. — Она не игрушка. Все игрушки. Ты — игрушка. Я — игрушка. Хозяин играет нами, как хочет. Разница в том, что я это принял. А ты — нет. Он открывает дверь. Щеколда гремит. Холодный воздух ударяет в лицо. — Я вернусь, — говорит он в пустоту комнаты. Ей. Себе. Голосу. И уходит в лес. Задание приходит через два часа. Он уже на своей квартире — принял душ, сменил футболку. Таблетки так и не купил — аптека закрыта, а в круглосуточную идти лень. Или не лень. Просто он знает, что без них слышит лучше. Чётче. Это опасно. Но иногда — полезно. Картинка возникает перед глазами, когда он стоит у окна и смотрит на серый город. Мужчина. Лет сорока. Живёт в панельной пятиэтажке на окраине. Работает водителем автобуса. Ничем не примечателен — таких миллион. Но этот видел. Три дня назад он вёз ночной рейс за город. Лес подступал к трассе почти вплотную. Он выключил дальний свет, потому что в фарах мелькнуло что-то белое, длинное. А потом — фигура на обочине. В рыжей куртке. С белым лицом. Он рассказал жене. Она не поверила. Он рассказал коллеге в гараже — тот посмеялся. Но он видел. Он запомнил. А Хозяин не любит, когда запоминают. Тим закрывает глаза. Картинка становится чётче — адрес, этаж, квартира. Время — сегодня ночью. Жена уедет к матери. Дети спят. Чисто, — шепчет голос в голове. — Быстро. Не мучай. Он ничего не понял. Просто был не в том месте. — Я знаю, — отвечает Тим вслух. Ты колеблешься. — Не колеблюсь. Колеблешься. Я чувствую. Хозяин чувствует. Если ты не можешь — я сделаю. — Нет. — Тим открывает глаза. Смотрит в потолок. — Не сегодня. Я сам. Посмотрим. Голос затихает. Не исчезает — затаивается. Как зверь перед прыжком. Тим надевает куртку. Проверяет нож — узкий, с чёрной рукояткой, удобный. Кладёт в карман. Выходит. Город ночью — серое болото. Фонари горят тускло, половина перегорела. Дворы — чёрные провалы между домами. Тим идёт быстрым шагом, не оглядываясь. Он знает этот маршрут, как свои шрамы. Мысли возвращаются к ней. Он не убил её в лесу. Почему? Мог. Должен был. Рука не дрогнула бы — он делал это сотни раз. Один удар, второй — и она упала бы на мокрую листву. Лес принял бы её, спрятал, переварил. Никто не узнал бы. Но тогда, на поляне, когда она смотрела на него — не с ужасом, не с мольбой. Просто смотрела. Как на человека. Не на маску. Не на монстра. На него. — Кто ты? — спросила она. Не «что ты». Не «зачем». «Кто». Он не знал ответа. До сих пор не знает. Он остановился у подъезда. Пятиэтажка, облезлая штукатурка, домофон сломан. Он толкает дверь — поддаётся. Лестница пахнет кошками и дешёвым стиральным порошком. Он идёт на четвёртый этаж. Шаги мягкие, привычные — не бесшумные, но те, кто спит, не проснутся. Квартира сорок семь. Он стоит перед дверью. Слушает. Внутри — тихо. Дети спят. Жены нет. Мужчина, наверное, смотрит телевизор — гул за стеной, едва уловимый. Тим достаёт нож. Проверяет лезвие — гладкое, чистое. В голове — голос. Что ты ждёшь? — Ничего. Ты думаешь о ней. О той, что в доме на границе. — Не думаю. Врёшь. Ты думаешь, какой у неё голос, когда она просит отпустить. Ты думаешь, почему она не плачет, когда ты рядом. Ты думаешь — вдруг она тоже одна. Вдруг она такая же пустая, как ты. — Заткнись. Заткнусь, когда ты сделаешь дело. Или уступи место мне. Тим зажмуривается. Ладонь, сжимающая нож, дрожит. Это плохо. Очень плохо. Он никогда не дрожал перед заданием. Он открывает глаза. Смотрит на дверь. И вдруг — отчётливо, как наяву — видит лицо. Не того, что за дверью. А ту, что на матрасе в заброшенном доме. Её глаза, когда она впервые сказала: «Ты ненормальный». Не испуг. Констатация. Как будто она уже решила, что он сумасшедший, и приняла это. Никто никогда не принимал его таким. Он входит через замок — не взламывает, просто открывает отмычкой. Старый, дешёвый, такие он вскрывает за десять секунд. Коридор узкий, обои в цветочек. В углу — детский велосипед. На вешалке — женская куртка, ещё одна, мужская. Он идёт на звук телевизора. Комната — маленькая, захламлённая. На диване — мужчина. Тот самый. Смотрит какой-то старый фильм, чёрно-белый. Не замечает Тима, пока тот не встаёт в проходе. — Добрый вечер, — говорит Тим. Голос низкий, спокойный. Мужчина оборачивается. Видит его. Видит нож. — Что вам нужно? — Голос срывается на писк. — Ты видел то, чего не должен был видеть, — говорит Тим. — Лес. Ночью. Белую фигуру. Мужчина бледнеет. Дышит часто, как загнанный зверь. — Я никому не рассказывал. — Рассказывал. Жене. Коллеге. Это уже слишком много. Тим делает шаг вперёд. Мужчина вжимается в диван. — Пожалуйста, — шепчет он. — У меня дети. Они спят. — Знаю. — Тим смотрит на него. И снова, как наваждение, видит её лицо. Она тоже просила? Нет. Она не просила. Она смотрела. Просто смотрела. — Я не хочу, — говорит Тим вдруг. Мужчина замирает. — Что? — Я не хочу тебя убивать, — повторяет Тим. И сам не верит своим словам. В голове — взрыв. Ты что делаешь?! — Не твоё дело. Хозяин приказал! — Хозяин пусть сам приходит. Ты не можешь ослушаться. Ты — прокси. — Я — Тим Райт, — говорит он вслух. И голос дрожит. Впервые за много лет. Он опускает нож. Мужчина смотрит на него, не дышит. — Ты… ты отпустишь меня? — Я не знаю, — честно отвечает Тим. — Я не знаю, что я делаю. Я не знаю, кто я. Он отступает к выходу. Нож всё ещё в руке — пальцы не разжимаются. — Уезжай, — говорит он. — Завтра же. С семьёй. В другой город. В другой регион. Чем дальше, тем лучше. — Но… — Если ты останешься — Хозяин найдёт тебя. Или тот, другой я. Который носит маску. Я не смогу тебя защитить. Я не смогу защитить даже… — он замолкает, сглатывает, — даже её. Он разворачивается и уходит. Быстро, почти бегом. Спускается по лестнице, вылетает на улицу. В лёгких — холод. В голове — голос, который орёт, захлёбываясь яростью. Ты предал. Ты предал Хозяина. Ты предал нас. Ты — ничто. Ты — пустое место. Ты даже не прокси. Ты — труп, который ещё ходит. Тим зажимает уши руками. Останавливается посреди пустого двора. Качает головой. — Я не хочу, — шепчет он. — Я не хочу больше. Не хочешь — умрёшь. — Может быть. Он идёт к ней. Она просыпается от того, что дверь распахивается. Не открывается — вылетает. Щеколда срывается с гвоздей, доска трескается. В дверном проёме — он. Она не узнаёт его сразу. Та же рыжая куртка, которую она искала, когда проснулась. Те же бакенбарды. Но что-то изменилось. Глаза. Они другие — стеклянные, пустые, не его. Из них смотрит кто-то чужой. Она садится на матрасе, прижимается спиной к стене. Сердце ухает в пятки. — Тим? — голос срывается. Он не отвечает. Входит, закрывает за собой дверь. Садится на ящик — медленно, тяжело, как кукла, у которой вынули стержни. В руках — маска. Белая, фарфоровая. — Что ты делаешь? — шепчет она. — Слушай, — говорит он. И голос — другой. Ниже. Ровнее. Без той хриплой усталости, к которой она привыкла. — Ты должна уйти. — Ты сам меня держишь. — Я — нет. — Он поднимает голову. И она видит — его глаза полны слёз. Но голос всё так же ровен, чужд. — Я сейчас не я. Понимаешь? Я сейчас — тот, кто носит маску. Он хочет тебя убить. — Кто? — Другой я. Тот, кого создал Хозяин. Тот, кто не знает жалости. Он проснулся, когда я ослушался приказа. Теперь он хочет… — Тим замолкает, сжимает маску так, что костяшки белеют, — он хочет забрать тебя. Она смотрит на него. Страх — настоящий, животный — подкатывает к горлу. Она хочет закричать, но голос не приходит. — Тогда… зачем ты пришёл? — Чтобы предупредить, — говорит он. И улыбается. Криво, больно, страшно. — Чтобы ты знала. Если завтра он придёт — это не я. Это маска. Он встаёт. Она сжимается. — Ты… ты наденешь её сейчас? — Нет. — Он суёт маску в рюкзак. — Я уйду. Я… я должен уйти, пока могу. Если я останусь — он возьмёт верх. Я чувствую. Он сильнее, когда я слаб. А я сейчас очень слаб. Он идёт к выходу. У сломанной двери останавливается. Не оборачивается. — Почему ты не убил меня в лесу? — спрашивает она. Тихим, дрожащим голосом. Он молчит долго. Так долго, что она думает — не ответит. — Потому что ты первая, кто назвал меня по имени, — говорит он наконец. — Не Маски. Не прокси. Не убийца. Тим. Ты сказала «Тим». Я забыл, как это звучит. Он выходит. Дверь остаётся открытой — щеколда сломана, доска висит на одном гвозде. Она сидит на матрасе, смотрит в открытый проём, за которым чернеет лес. Может уйти. Сейчас. Прямо сейчас. Но она не двигается. Потому что впервые за эту неделю она боится не его. Она боится того, кто придёт, когда он уйдёт.