Табак

Она не спала. Он спал — тяжело, без снов, без движений. Голова на её коленях, волосы рассыпались по рыжей куртке, которую он так и не сняла с плеч. Дышит ровно, глубоко, иногда всхлипывает во сне — как ребёнок, которому снится что-то страшное. Она смотрела на него. На лицо — расслабленное, без масок, без той вечной складки между бровями, которую он носил днём. Бледное, в синяках под глазами, с небритостью на щеках. Он выглядел старше своих лет. И младше. Одновременно. Комната медленно наполнялась серым утренним светом — тем особенным, предрассветным, когда все цвета кажутся приглушёнными, а звуки — слишком громкими. Где-то в лесу закричала птица. Где-то ухнула сова, возвращаясь с ночной охоты. Она перевела взгляд на его карманы. Куртка лежала на ней — её собственная, серая, тонкая, совсем не тёплая. Его рыжая куртка была на нём, расстёгнутая, с оттопыренными карманами. Из левого торчал уголок пачки. Она заметила это ещё пару часов назад, когда он только устроился у неё на коленях. Заметила и забыла. Сейчас — не забыла. Осторожно, боясь разбудить, она вытянула руку. Пальцы скользнули к карману. Материя — плотная, грубая, с засохшей грязью по швам. Она нащупала карман, просунула пальцы внутрь. Пачка. Картонная, мягкая — почти пустая. Она вытащила её. «Winston». Синяя полоска, белый фон. Три сигареты внутри. И зажигалка — дешёвая, прозрачная, с жёлтой жидкостью внутри. Она смотрела на них. Не курила никогда. В офисе, бывало, выходила с курящими коллегами на перекур — просто чтобы побыть с людьми. Ей предлагали. Она отказывалась. Сейчас она вытащила одну сигарету. Держала в пальцах — тонкая, лёгкая, с желтоватым фильтром. Понюхала. Табак — горький, сладковатый, с нотками дыма. Запах, которым пропиталась его одежда, его волосы, его руки. Запах, который она уже привыкла чувствовать каждую ночь. Она сунула сигарету в рот. Щёлкнула зажигалкой. Пламя дрогнуло — от её дыхания, от дрожи в руках. Она поднесла к кончику сигареты. Табак затлел, выпустил тонкую струйку дыма. Она затянулась. Горло обожгло. Лёгкие сжались. Она закашлялась — резко, громко, не сдержавшись. Дым вырвался изо рта облаком. Он проснулся от кашля. Сознание вернулось рывком — как будто его выдернули из тёмной воды на поверхность. Сначала — звук. Потом — запах. Табак. Свой, знакомый, но чужой — потому что он не курил. Он открыл глаза. Она сидела, прислонившись спиной к стене, с его сигаретой в пальцах. Затягивалась — неумело, коротко, почти не вдыхая. Дым выходил сразу — серыми клубами, таял в утреннем свете. — Что ты делаешь? — спросил он. Голос хриплый, спросонья. Она опустила взгляд. Улыбнулась — виновато, растерянно, как подросток, которого застукали за первой сигаретой. — Захотелось попробовать, — сказала она. — Ты столько куришь... Я думала, может, пойму, зачем. Он приподнялся на локтях. Голова всё ещё была у неё на коленях — он чувствовал тепло её бёдер через тонкую ткань своих штанов. Не вставал. — Дай сюда, — сказал он, протягивая руку. Она покачала головой. — Ещё одну затяжку. Одну. Он вздохнул — не сердито, устало. Опустил голову обратно. — Ты не куришь, — сказал он в её колени. — Это привычка мёртвых людей. Я — мертвец. Мне можно. Тебе — нет. — Я уже мёртвая, — тихо ответила она. — С того дня, как ты привёл меня сюда. Я — призрак. А призраки могут курить. Она затянулась снова. Теперь — глубже. Дым задержался в лёгких на секунду, потом вырвался — долгим выдохом. Она закашлялась — снова, но слабее. Глаза защипало. Он смотрел на неё снизу вверх. На её лицо, раскрасневшееся от кашля. На губы, обхватившие фильтр. На пальцы — тонкие, бледные, дрожащие, сжимающие сигарету. Она не умела курить. И это было... трогательно. По-человечески. В мире, где человеческое давно умерло. — Мне, — сказал он. — Дай. Она протянула сигарету. Он взял — пальцы коснулись её пальцев. Её кожа была холодной. Его — горячими, после сна. Он приложил сигарету к губам. Затянулся. Глубоко, по-настоящему — как привык. Дым наполнил лёгкие, успокаивая, притупляя всё, что болело внутри. Выдохнул. Отдал. Она взяла — осторожно, как драгоценность. Сделала маленькую затяжку. Не закашлялась. Подавила кашель, сжав губы. — У тебя получается, — сказал он. — Я учусь, — ответила она. Они курили молча. Одну сигарету на двоих. Передавали друг другу, когда догорала до половины. Пальцы встречались — холодные с горячими, и каждый раз она замечала, какие у него руки. Длинные пальцы, пожелтевшие от никотина на подушечках. Шрамы на костяшках — старые, белые, как паутина. Мозоли на ладонях — от ножа, от топора, от работы, которой он занимался до того, как стать прокси. Она смотрела на его руки, когда он протягивал сигарету. На то, как он держит её — между большим и указательным, чуть наклоняя. Привычно. Почти не глядя. Он смотрел на её руки, когда она брала сигарету. На то, как она неумело зажимает фильтр тонкими пальцами. Как подносит к губам — быстро, будто боится, что он передумает и заберёт. Как щурится, когда дым попадает в глаза. Где-то на середине сигареты она убрала руку — не отдала, просто зажала фильтр и опустила руку на колено. Другой рукой коснулась его головы. Пальцы скользнули в волосы. Он замер. Она гладила его медленно — от лба к затылку, от затылка к вискам. Волосы — жёсткие, грязные, спутанные. Но она не обращала внимания. Просто водила пальцами, чувствуя тепло кожи под ними, чувствуя, как он расслабляется — по чуть-чуть, сантиметр за сантиметром. Его дыхание стало глубже. Глаза закрылись. — Не останавливайся, — прошептал он. Она не остановилась. Продолжала гладить — медленно, ритмично, как будто убаюкивала. Пальцы путались в прядях, находили шрамы на коже под волосами — и пропускали их, не задерживаясь. Он лежал неподвижно. Только дышал — всё спокойнее, всё тише. Она чувствовала тяжесть его головы — настоящую, плотную. Чувствовала, как его затылок давит на её бедро, как позвонки — жёсткие, выступающие — упираются в мышцы. Ей было неудобно. Немела нога, на которой лежала его голова. Но она не шевелилась. Не хотела разрушать этот момент. Сигарета догорела до фильтра. Она затушила её о дощатый пол — как он всегда делал. Привычка, которой она научилась, глядя на него. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — снизу вверх, с колен. В его взгляде не было обычной усталости. Или была — но приправленная чем-то ещё. Теплом. Доверием. Тем, что он не показывал никому. — Ты странная, — сказал он. — Ты уже говорил. — Повторю. Ты странная. Я пришёл убить тебя. Я рухнул на колени. И теперь ты гладишь меня по голове. — Хочешь, чтобы я перестала? Он подумал. Секунду. Две. — Нет, — сказал он. Она улыбнулась — первый раз за всё время. Не широко, не радостно. Так — уголками губ. Едва заметно. Но он заметил. Его рука поднялась — медленно, неуверенно, как будто он сам не верил, что делает это. Пальцы коснулись её щеки. Шершавые. Горячие. Пахнут табаком и железом. Она не отстранилась. Он провёл пальцами по её скуле — легко, почти не касаясь. Чувствовал кожу — сухую, холодную, с мелкими трещинками от ветра. Чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — ровный, спокойный. Никто не трогал её так давно. Не касался лица. Не водил пальцами по щеке, как будто она была чем-то хрупким. Драгоценным. — Твоя кожа, — сказал он. — Холодная. — У тебя — горячая, — ответила она. — У меня температура. Таблетки кончились. Организм бунтует. — Или ты просто живой. Он убрал руку. Сжал в кулак. Посмотрел на потолок. — Не знаю, что такое «живой», — сказал он. — Я забыл. — Может, это когда кто-то гладит тебя по голове и не боится. Он промолчал. Закрыл глаза. Она продолжала гладить. Утренний свет становился ярче. Сквозь щели в досках пробивались косые лучи — серые, холодные, но живые. Пыль танцевала в них, как снежинки. Они сидели в тишине. Она — прислонившись к стене, он — положив голову ей на колени. Её пальцы замерли в его волосах. Его дыхание стало ровным, почти сонным. — Тим, — позвала она. — Мм? — Ты заснёшь? — Не знаю. Может быть. — Тогда скажи что-нибудь. Пока не заснул. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — долго, пристально. Сказал: — Ты пахнешь дымом. Моим дымом. Теперь и ты пахнешь так. — Это плохо? — Не знаю. — Он закрыл глаза. — Но мне нравится. Она не ответила. Просто смотрела на его лицо — расслабленное, почти спокойное. На морщинки вокруг глаз, которых не было, когда он бодрствовал. На седой волосок в бакенбардах — она заметила его только сейчас. Он снова засыпал. Она наклонилась — медленно, осторожно. Губы коснулись его лба. Горячая кожа. Горький запах табака. Железный привкус — там, где ссадина на виске. Он не проснулся. Только вздохнул — тихо, по-детски. И придвинулся ближе. Она выпрямилась. Посмотрела в окно — на доски, на щели, на серый свет. Где-то в лесу хрустнула ветка. Зверь или человек — не важно. Главное, что не здесь. Главное, что сейчас — только они. И тишина. И дым, который тает под потолком. Она закрыла глаза. Представила, что они не в заброшенном доме. Не в лесу, где хозяин — чудовище. А в обычной квартире. Он спит у неё на коленях, а она смотрит телевизор или читает книгу. Простая картинка. Невозможная. Но такая тёплая. Он спал ещё два часа. Она не двигалась. Нога онемела окончательно, спина затекла, рука, которой она гладила его волосы, замерла где-то на середине и больше не поднималась. Но она не двигалась. Смотрела на него. На то, как шевелятся ресницы во сне. Как губы сжимаются — он что-то бормочет, неразборчивое. Как пальцы сжимаются в кулак, потом разжимаются, снова сжимаются. Она вспомнила, что он сказал прошлой ночью: «Чудовища спят спокойно». Если так, он не чудовище. Его сон был беспокойным — он ворочался, вздрагивал, иногда начинал дышать чаще, как будто убегал во сне от кого-то. Она гладила его по голове, пока дыхание не выравнивалось. Маска лежала рядом на полу — белая, фарфоровая, с чёрными прорезями. Она смотрела на неё и думала: там, внутри, живёт кто-то, кто хочет её убить. Но сейчас этот кто-то молчит. Спит. Или ждёт. Она не знала, чего ждать. Знала только, что если бы он снова пришёл к ней с ножом — она бы не защищалась. Не потому, что не могла. Потому что не хотела. Его руки — те же, что гладили её по щеке. Его губы — те же, что шептали «ты странная». Его глаза — те же, что смотрели на неё, как на чудо. Она не могла бояться человека, который боялся самого себя. Он проснулся резко — вскочил, как от удара. Глаза распахнуты, руки сжаты в кулаки, дыхание — частое, поверхностное. — Тихо, — сказала она. — Ты здесь. Ты в безопасности. Он посмотрел на неё. Узнал. Выдохнул. — Мне снилось, — сказал он хрипло. — Что я убил тебя. И ты улыбалась. — Это был не ты. — Это была маска. Маски. Он убил. А я смотрел твоими глазами, как умираю. — Он потёр лицо ладонями. — Глупо, да? — Нет, — сказала она. — Не глупо. Он посмотрел на свои руки. На пустые пальцы, которые ничего не сжимали. — Сигарета есть? — спросил он. — Последняя. Она достала пачку. Вытащила последнюю сигарету. Протянула ему. Он взял. Не закурил сразу — покрутил в пальцах, понюхал. — Ты не курила раньше, — сказал он. — Нет. — Зачем начала? Она подумала. — Чтобы понять, какой ты на вкус, — сказала она. Он замер. Посмотрел на неё — долго, тяжело. Потом усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую она уже знала. — Глупая, — сказал он. — Ты уже говорил. — Повторю. Глупая. Я на вкус как смерть и табак. Не стоит пробовать. — Я уже попробовала. Он прикурил. Затянулся. Выдохнул дым в потолок. Потом — не глядя — протянул сигарету ей. Она взяла. Затянулась. Теперь почти не кашляла.