Тепло

День тянулся серой резиной. Он ушёл в лес через час после того, как проснулся. Сказал коротко: «Надо проверить границы. Хозяин будет искать способы наказать. Я должен знать, откуда придет удар». Надел маску — при ней она молчала, при ней Маски не лез в голову, потому что маска была его территорией, и он не пускал туда никого, даже себя — и ушёл. Она осталась одна. Сидела на матрасе, натянув его куртку на плечи. Курить больше не хотелось — горло саднило после утренних экспериментов. Хотелось пить. Хотелось есть. Хотелось, чтобы он вернулся. Она поймала себя на этом желании и испугалась. Не его — себя. Потому что неделю назад она мечтала сбежать. Пять дней назад — попыталась сбежать. А теперь — сидела и ждала. Ждала человека, который похитил её, который убивал людей, который пришёл ночью с ножом, чтобы перерезать ей горло. Ждала и боялась не того, что он вернётся. Боялась, что не вернётся. Она обхватила колени руками. Уткнулась лицом в его куртку. Вдохнула. Табак. Хвоя. Металл. И что-то ещё — горькое, тёплое, живое. То, чем пахло его тело, когда он спал у неё на коленях. То, что она вдруг поняла — она запомнит навсегда, даже если завтра умрёт. Он вернулся через четыре часа. Она услышала его за сотню метров — шаги тяжёлые, неровные, иногда останавливающиеся. Он хромал. Или тащил что-то тяжёлое. Или просто устал так, что ноги не слушались. Когда он вошёл, она увидела — маска на месте, но завязки развязаны, болтаются, как сломанные крылья. Он снял её, не дойдя до ящика. Бросил на пол. Сесть не успел — сполз по стене, оказался на корточках, потом на коленях, потом просто сел, прислонившись спиной к бревенчатой стене. — Всё плохо? — спросила она. Он поднял голову. Лицо — бледное, серое, как у мертвеца. Глаза — красные, воспалённые. Губы потрескались, в уголках — бурая корка. — Хозяин знает, — сказал он. Голос — шёпот, почти без звука. — Он не простил. Он дал мне время. До заката. — До заката? — Чтобы я исправил ошибку. Или... — он замолчал, сглотнул, — или он пошлёт Тоби. Тоби не будет ждать. Тоби придёт ночью. С ножом. Или с чем-то похуже. — Тоби — это тот, о ком ты говорил? Твой напарник? — Напарник, — Тим усмехнулся — криво, горько, с ноткой отвращения. — Тоби — это мясник. Он режет людей, потому что ему нравится. Потому что он слышит голоса, которые приказывают резать. Хозяин дал ему волю. Тоби счастлив. — А ты? — А я — нет. — Он закрыл глаза. — Я никогда не был счастлив. Она смотрела на него. На его сломанную позу, на руки, которые безжизненно лежали на коленях, на лицо, которое стало серым — не от света, от усталости. — Ты поел? — спросила она. Он открыл глаза. Удивлённо. — Что? — Ты поел сегодня? Или только курил? — Я... не помню. — Значит, нет. Она встала. Нога затекла — она пошевелила пальцами, поморщилась. Подошла к ящику, где он оставлял припасы. Консервы — тушёнка, фасоль. Хлеб — чёрствый, но съедобный. Вода — полторы бутылки, тёплые, пластиковые. Она открыла банку тушёнки. Нашла ложку — одну, общую, которой он пользовался сам. Вытерла о подол футболки. Села рядом с ним — на пол, потому что сил тащить его на матрас не было. — Ешь, — сказала она, протягивая банку. Он посмотрел на неё. Потом на банку. Потом снова на неё. — Ты заботишься о человеке, который пришёл убить тебя, — сказал он. — Ты не убил. — Но мог. — Но не убил. Он взял банку. Пальцы дрожали — ложка звякнула о жесть. Он поднёс ко рту кусок тушёнки. Прожевал. Проглотил. Повторил. Она смотрела, как он ест — медленно, с трудом, как будто каждое движение требовало усилий. Как кадык ходит вверх-вниз. Как трясутся руки, когда он подносит ложку ко рту. — Ты болен, — сказала она. — Давно, — ответил он, не переставая жевать. — Не психически. Физически. У тебя температура. Ты кашляешь кровью. Ты не спишь по ночам. Ты ешь раз в сутки, если повезёт. Он отложил банку. Посмотрел на неё. — Ты переживаешь за меня? — спросил он. В голосе — не насмешка. Удивление. Настоящее, чистое удивление. — Наверное, — сказала она. — Не надо. — Не могу. Он замолчал. Отодвинул банку в сторону. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, как будто хотел стереть с себя всё, что налипло за день. — Знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, до того, как Хозяин нашёл меня, я хотел быть врачом. Смешно, да? Психически больной мальчик, который хотел лечить других. — Почему смешно? — Потому что теперь я лечу по-другому. Ножом. — Ты не лечишь. Ты убиваешь. — А есть разница? — Он посмотрел на неё. В глазах — пустота и боль. — Некоторые болезни лечат только смертью. Хозяин так говорит. Я не знаю, правда ли это. Я слишком долго был только рукой. Мозг — у Хозяина. Она не ответила. Просто сидела рядом, на холодном полу, прислонившись плечом к стене. Смотрела на его профиль — резкий, угловатый, с бакенбардами, которые давно требовали стрижки, и шрамом на скуле. — Тим, — сказала она. — Что? — Иди сюда. Он не понял. Посмотрел на неё — вопросительно, устало. — Куда? Она похлопала по полу рядом с собой. — Сядь ближе. Он помедлил. Потом подвинулся — неуклюже, на негнущихся ногах. Оказался рядом — плечо к плечу. Она чувствовала его тепло через рукав его же куртки, которая была на ней. Горячее. Слишком горячее для человека. Температура. Он смотрел прямо перед собой, на заколоченное окно. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Не говори ничего, — ответила она. И обняла его. Сначала — просто положила руку ему на плечо. Пальцы скользнули по грубой ткани рыжей куртки, нащупали швы, потёртости, дырочку на локте — он не зашивал, потому что не умел или не хотел. Потом рука легла на спину — между лопаток, туда, где позвоночник образует неглубокую впадину. Она чувствовала его позвонки — жёсткие, выступающие, как чётки. Он замер. Весь — от макушки до пят. Даже дыхание остановилось. Она прижалась щекой к его плечу. Куртка шершавая, пахнет лесом и дымом. Под курткой — его тело. Худое, напряжённое, как струна. Она чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро для человека, который сидит неподвижно. — Расслабься, — сказала она. — Не могу, — ответил он. Голос — глухой, сдавленный. — Можешь. Просто выдохни. Он выдохнул. Шумно, как будто нёс тяжёлый груз и наконец поставил на землю. Его плечи опустились. Позвоночник чуть прогнулся. Он откинул голову назад, прислонился затылком к стене. Она чувствовала, как его тело постепенно отпускает напряжение. Мышцы — твёрдые, как камень, под её ладонью — начали расслабляться. Не все, не сразу. Сначала — шея. Потом — плечи. Потом — спина, там, где её рука лежала между лопатками. Он закрыл глаза. — Когда меня в последний раз обнимали? — сказал он. Не ей. Себе. — Не помню. Наверное, никогда. — Не может быть. — Может. — Он открыл глаза, посмотрел в потолок. — Мать боялась меня. Отец бил. В интернате — сторонились. Я был странным. Говорил с тем, кого никто не видел. Плакал без причины. Иногда просыпался в луже крови и не помнил, чья она. Она молчала. Только гладила его по спине — медленно, круговыми движениями. Чувствовала под пальцами ткань куртки, а под тканью — рёбра, мышцы, шрамы. Много шрамов. — Потом пришёл Хозяин, — продолжал он. — Сказал, что я особенный. Что он даст мне силу. Что я буду нужен. Я поверил. Я был глупым и одиноким. Одинокий глупый мальчик — лучшая мишень. — Ты не глупый, — сказала она. — Я поверил монстру. Это определение глупости. — Ты был ребёнком. — Был. — Он закрыл глаза. — Теперь — нет. Она продолжала гладить его по спине. Медленно, ритмично. Чувствовала, как его дыхание становится глубже, как грудная клетка расширяется под её рукой. Как сердцебиение замедляется — уже не кроличий испуг, а ровный, спокойный ритм. Он положил голову ей на плечо. Тяжело. Горячо. Волосы щекочут шею. Она не отстранилась. — Ты пахнешь, — сказал он. — Чем? — Мной. Моей курткой. Моими сигаретами. — Он помолчал. — Теперь ты пахнешь как я. Как дом. Как единственное место, где я не должен быть один. Она не ответила. Только прижала его крепче. Они сидели так долго. Может, час. Может, два. Она потеряла счёт времени. Её рука устала — она гладила его спину, пока мышцы не заныли. Он не просил остановиться. Она не останавливалась. Иногда он вздрагивал — всем телом, как от удара. Она чувствовала, как его плечи поднимаются, как напрягаются мышцы, как сердце снова начинает биться быстрее. Тогда она прижимала его крепче — не словами, не звуками, просто давлением своих рук. И он успокаивался. Она чувствовала его вес — настоящий, плотный. Он опирался на неё всем телом, доверял ей удерживать его, не дать упасть. Даже если они оба знали, что упасть он может в любую секунду — не физически, а там, внутри, где Маски ждал своего часа. Его дыхание грело её шею. Горячее, с запахом табака и тушёнки, которой он только что поел. Ритмичное, спокойное — почти сонное. — Ты засыпаешь? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Просто... Спокойно. Тихо. — Это хорошо? — Не знаю. — Он пошевелился, устроил голову удобнее. — Я забыл, как это — когда тихо. В голове всегда шум. Голоса. Хозяин. Маски. Приказы. А сейчас — тихо. — Почему? — Не знаю. — Он помолчал. — Может, ты меня глушишь. Как таблетки, только без таблеток. Она улыбнулась. Он не видел — но, наверное, почувствовал. Потому что его рубашка — та, что под курткой — чуть натянулась у ворота. Он улыбнулся тоже. Или усмехнулся — она не разобрала. — Ты умеешь улыбаться? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Но с тобой... иногда получается. Свет за окном начал темнеть. День уходил, уступая место вечерней серости — той самой, которая была предвестником ночи. Леса за окном. Хозяина. Тоби с ножом. Она думала об этом, но не боялась. Не сейчас, когда он сидел рядом, прижавшись к ней, как ребёнок, который нашёл укрытие. — Что будет, когда наступит ночь? — спросила она. — Не знаю, — ответил он. — Ты должен знать. — Я ничего не должен. — Он поднял голову, посмотрел на неё. Взгляд — усталый, но ясный. Без той пелены, которая обычно заволакивает его глаза, когда он думает о Хозяине. — Я должен был убить тебя. Не убил. Я должен вернуться в лес. Не вернусь. Я должен быть Маски. А я — просто Тим. Тот, который спит на коленях у девушки, которую похитил. — Ты не похитил меня, — сказала она. — Что? — Ты спас меня. В лесу. Когда мог убить. Ты принёс меня сюда, накормил, дал свою куртку. Ты не дал меня в обиду Хозяину. Ты не убил, когда пришёл с ножом. — Она посмотрела ему в глаза. — Это не похищение. — А что? — Не знаю. Но не похищение. Он долго молчал. Смотрел на неё. Потом опустил голову обратно на её плечо. — Ты странная, — сказал он. — Ты уже говорил. — Повторю много раз. Ты странная. Ты должна ненавидеть меня. — Не могу. — Почему? Она подумала. Провела пальцами по его спине, чувствуя, как под тканью перекатываются мышцы. — Потому что ты — первый человек, который меня заметил, — сказала она. — Даже если ты заметил меня, чтобы убить. Ты первый, кто посмотрел мне в глаза и увидел не пустое место, а человека. Ты первый, кто сказал мне «ты нужна». Даже если нужна была только как зеркало. Он не ответил. Только вздохнул — глубоко, протяжно, как будто выдыхал всё, что накопилось за годы. — Ты нужна, — сказал он. — Не как зеркало. Просто нужна. Я не знаю, зачем. Я не знаю, что с этим делать. Но когда тебя нет — в доме пусто. Когда ты спишь — я боюсь, что ты не проснёшься. Когда ты куришь — я хочу, чтобы ты кашляла, потому что это значит, что ты живая. Она почувствовала, как горло сжалось. — Тим... — Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Просто... просто обними меня ещё немного. Она обняла. Крепче, чем раньше. Прижала его к себе, чувствуя, как его руки — нерешительно, медленно — поднимаются и ложатся ей на спину. Как пальцы — длинные, шершавые, дрожащие — сжимают ткань её футболки. Как он прижимается к ней — всем телом, всей тяжестью, всей болью. Она чувствовала каждый сантиметр его тела. Тепло — сквозь одежду. Сердцебиение — у самого уха. Запах — табак, хвоя, железо, пот, что-то горькое, что-то сладкое. То, чем пахнет человек, который слишком долго был один. Они сидели так до темноты. За окном сгущался лес. А внутри, в маленьком заброшенном доме, два одиноких человека учились держаться друг за друга. Не потому, что хотели. Потому что боялись упасть. А если и падать — то вместе.