Вода

Она проснулась от того, что кровать была пустой. Не то чтобы Тоби часто спал рядом — в последнее время он всё чаще оставался на диване или не приходил домой вовсе. Но сегодня было что-то другое. Тишина. Не та, к которой она привыкла за годы жизни у моря. Другая. Плотная. Давящая. Она встала, накинула халат, прошла на кухню. Тоби сидел за столом, сжимая в руке старую кружку с отбитым краем. Чай давно остыл. Он смотрел в стену. — Ты не спал? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Думал. — О чём? Он поднял голову. В его глазах была усталость, которую она не видела давно — с тех пор, как они сбежали от Хозяина. — О нём, — сказал Тоби. — О Тиме. О том, что мы здесь, а он нет. — Ты тоже скучаешь? — Я скучаю по тому времени, когда мы были командой. Когда я знал, кто я. А теперь... теперь я никто. Она села напротив. Взяла его руку. — Ты — Тоби, — сказала она. — Ты — мой друг. Ты — человек, который спас меня от безумия. — А себя? Я спас себя? Она не ответила. В тот день он ушёл и не вернулся. Она ждала сутки, потом вторые. Звонила — телефон молчал. Обходила порт, его обычные места — никто не видел. Море было спокойным, серым, безразличным. На третий день она поняла. Она пошла на обрыв — туда, где они любили сидеть вечерами, глядя на горизонт. На краю лежал его нож. Старый, с зазубринами, тот самый, который он носил годами. Рядом — записка в промасленном конверте. «Прости. Я не могу больше притворяться, что мне не больно. Ты нужна мне, но я нужен тебе не так, как он. Я устал быть вторым. Я устал быть тем, кто рядом, но не с тобой. Не ищи меня. Я в море. Там спокойно». Она стояла на краю, сжимая записку в руке. Ветер трепал волосы, бросал в лицо солёные брызги. Море было пустым. — Дурак, — сказала она. — Ты обещал не умирать. Море не ответило. Она вернулась в пустую квартиру. Сидела на кухне, смотрела на две чашки на столе — свою и его. На старый нож, который принесла с собой. На зажигалку Тима, которая лежала в жестяной банке вместе с пулей из её плеча. — Я одна, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, чужеродно. Она взяла зажигалку. Покрутила в пальцах. Поднесла к огню — тот зажёгся с первого раза, хотя прошло уже три года. Пламя дрожало, отбрасывало тени на стены. — Тим, — позвала она. — Ты здесь? Тишина. — Тоби ушёл. Я одна. Совсем одна. Она заплакала. Не громко — тихо, как плачут, когда знают, что никто не услышит. Она плакала о Тиме, которого любила. О Тоби, который любил её. О себе, которая не умела любить так, чтобы это спасало. Она плакала до тех пор, пока не кончились слёзы. Потом встала. Выключила свет. Легла на диван — туда, где когда-то спал Тоби. Вдохнула запах — уже не его, только стирального порошка и пыли. Закрыла глаза. Ей приснилось море. Чёрное, без единого проблеска света. Она стояла на берегу, а из воды выходили они — Тим, улыбающийся, без ран, без боли. Тоби — с его вечной вязаной шапкой и кривой улыбкой. Брайан — в жёлтом худи, которое так и не снял. — Иди к нам, — позвал Тим. — Здесь не больно, — добавил Брайан. Она шагнула в воду. Холодная, чёрная, но спокойная. Она шла, пока вода не сомкнулась над головой. Она проснулась от того, что было холодно. На часах — три ночи. За окном — ветер и дождь. Она сидела на диване, обхватив колени. — Пить, — прошептала она. Встала. Пошла на кухню. Рука сама потянулась к ящику, где лежали старые вещи. Там, среди ненужных бумаг и сломанной бижутерии, она нашла его — маленький пакетик с остатками белого порошка. Тоби оставил? Или она сама спрятала когда-то, забыла? Она смотрела на него. Взвешивала на ладони. — Зачем? — спросила она себя. Но ответа не было. Или он был — слишком очевидный, слишком страшный. Она положила пакетик обратно в ящик. Не сегодня. Может, завтра. Завтра был ещё один день. Серый, холодный, пустой. Без Тима. Без Тоби. Без Брайана. Без неё — настоящей. Она прожила ещё два месяца. Одна. В пустой квартире у серого моря. Ходила на работу, месила тесто, улыбалась покупателям. Дома — включала телевизор, чтобы слышать голоса. Но не смотрела. Смотрела в стену. Она перестала есть. Потом — пить. Потом — выходить на улицу. Нашёл её хозяин пекарни, когда она не пришла на смену третий день подряд. Она лежала на диване, глядя в потолок. Живая, но не живая. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила она. Она всегда отвечала «нормально». Даже когда всё было кончено. Её похоронили на маленьком кладбище у леса. Никто не пришёл — ни родственников, ни друзей. Только старый священник, который читал молитвы на латыни, и хозяин пекарни, который принёс цветы. Врачи сказали — отказ органов. Она просто перестала жить. Тело сдалось раньше, чем душа. На её могиле не было надписей. Только имя и даты — короткая жизнь, серая, как этот город. Через месяц на могилу пришёл высокий мужчина в чёрном плаще. Снял капюшон. Постоял минуту. Положил старый нож с зазубринами на камень. — Прости, — сказал он. — Я не успел. Он ушёл, когда начало темнеть. Никто не узнал его. Никто не запомнил. Море шумело. Ветрено. Холодно. Пусто.